Иван Евграшин 
Стальной Лев Революции. Начало

Стальной Лев Революции – 1

Аннотация

Самый неожиданный и вызывающий роман в жанре альтернативной истории! Новый поворот классического сюжета о «попаданцах». Наш современник в теле Льва Троцкого! Сможет ли он переписать прошлое России набело? Станет ли соратником и другом Сталина? Обуздает ли анархию, остановит Гражданскую войну и красный террор? Будет ли вся страна распевать победный марш «Когда нас в бой пошлет товарищ Троцкий…», а красноармейцы подниматься в атаку с лозунгом: «За Родину! За Троцкого!»?

Иван Евграшин
Стальной Лев Революции
Начало

Пролог

Ударили барабаны, заставив притихнуть гудящую Красную площадь, на которой теснились тысячи людей, пришедших на празднование.
В наступившей тишине, пронёсся голос командующего парадом, начштаба РККА Михаила Фрунзе.
— Пара-а-а-д! Смирна-А-А! К торжественному маршу! Побатальонна-а-а! На одного линейного дистанция! Первый батальон прямо, остальные напра-во! Шагом, марш!
Первыми дрогнули знаменосцы. За ними…
Я чуть повернул голову, покосившись на Сталина. Его усы, ещё чёрные, а не те, седые, что помню ещё по школьным учебникам, чуть шевельнулись. Улыбается. Его любимцы идут — Вторая стрелковая дивизия, которую между собой все давно уже называют Первой Гвардейской. А может на самом деле получится уговорить его? Можно попробовать. Ведь именно эту дивизию он лично поднимал в атаку при штурме Варшавы, заменив убитого командира. И они же вытаскивали его, попавшего под пулемётную очередь, из-под обстрела. С тех пор ходит с тростью, прихрамывая на правую ногу, поэтому на трибуне Мавзолея сегодня поставлен высокий табурет. Но сейчас стоит ни на что, не опираясь, и правая рука поднята под козырёк фуражки. Принципиально ведь не садится. Знаю я его. Нет, чтобы о здоровье своем подумать. Упрямый русский грузин.
— Коба, ты как? — спрашиваю почти шепотом, чтобы стоящие рядом товарищи не услышали фамильярности.
— Нормально, Лёва, не переживай. Еще часа полтора выдержу. Это же первый парад, нужно выдержать! Смотри, Лев Давидович, твои троцкисты идут, — толкнул меня Сталин.
Я посмотрел на проходящих перед трибуной бойцов. Шутник, однако, товарищ Сталин. Но доля правды тут есть. Именно я высказал предложение создать из солдат и офицеров капитулировавшей Добровольческой армии штурмовые батальоны для финского фронта. А что, лучше было бы их заставить умирать с голода и гнить заживо на Лемносе? А тут хоть умереть с честью… Они и вынесли на себе основную тяжесть Карельско-Кольской кампании, отбросив финнов от Ленинграда и отрезав их от Баренцева моря. И странно смотрятся теперь золотые погоны на фоне красных знамён. Но заслужили — кровью и жизнями. Уцелел лишь каждый четвёртый.
И мы уцелели. И Россия. Хотя, видит Бог, как это было нелегко.
Да, сегодня военным парадом отмечаем десятилетие революции.
Вспомнить страшно, сколько пришлось пройти и пережить за эти годы.
Но люди все помнят. Вот эти самые красноармейцы, что поднимали знамёна над Варшавой и Печенгой, Краковом и Харбином. Кто летом двадцатого шёл через Сиваш, отрезая Врангелю пути к отступлению. Кто ходил в штыковые атаки по байкальскому льду…. А, сколько их осталось там, на полях этой бойни, резавшей народ по живому? Много чего можно вспомнить.
— Чего грустишь, Лёва? — Коба подмигнул мне и перешёл на шёпот. — Не грусти. А помнишь, как мы с тобой под Пермью?
— Конечно, помню, как ты мне в ковре дыру своей папиросой прожег, — ответил я, и Сталин добродушно рассмеялся.
Еще бы я не помнил.
Сразу повеяло холодом и заныло левое плечо.

Глава 1

Для меня эта история началась очень далеко отсюда, в другом времени, в другом теле и, быть может — в другом мире.
Началась откровенно глупо. Даже предсказуемо, не мной, глупо — это уже я.
В той, предыдущей жизни, меня звали Иван, если полностью Иван Васильевич Пухов. Родился я в небольшом старинном русском городе Владимире. Потом учился в Политехе, на радиоинженера. Когда началась перестройка и конверсия, мою специальность, предназначенную для ВПК, просто упразднили. Тогда-то и прозвучала в первый раз шутка — «О, Иван Васильевич меняет профессию». После этого я менял профессии еще несколько раз: был ремонтником видеоаппаратуры, звукотехником, компьютерным техником, а потом стал программистом. Работа была по мне, и, в общем, больше я менять профессию не думал. В 2000 году переехал в Москву, в Ново-Переделкино, жил, особо не тужил. Устроился инженером-программистом в компанию «Яндекс».
Родители мои так и жили во Владимире. Я помогал им в основном деньгами. Зарплата была большая, даже по московским меркам. Братья мои и сестры тоже не оставляли стариков, но у них и семьи были и дети, а я как развелся пару лет назад, так и не женился вторично. Наверное, выбирать надо было меньше. Поэтому жил по большей части один.
Все как у всех холостяков — работа, книги. Правда, со здоровьем были проблемы. Да и вообще, если честно, совсем хлипким я был.
Глупо было получить по голове вот так, ночью, по затылку из-за новенькой электронной книги, даже не увидев того, кто ударил.
Еще глупее, что это произошло уже во второй раз. Первый раз все было точно так же. Вся разница в том, что тогда у меня был новенький КПК, и в тот раз мне повезло. Как раз в момент, когда меня уже обчистили, но еще не убежали, к подъезду подошел мой сосед, Леха. Вот он-то и спугнул тех парней, потом отвез меня в больницу, где меня привели в сознание, а потом разговаривал с дежурным следователем в отделе милиции. Они сами обо всем договорились. Заявление писать не стали. Я сидел в кабинете и чувствовал себя полным идиотом.
Через четыре дня Леха зашел ко мне домой и отдал мне КПК. На мой вопрос: — Как ты его нашел, ты же модель не знаешь? — он ответил просто. — Сам же говорил, что таких штук десять в Москве и зарядку к нему не купишь, — и добавил. — Парни извинились.
Именно Леха и прочел мне тогда лекцию о том, что, живя в Ново-Переделкино, нельзя забывать о том, что на самом деле ты живешь в микрорайоне «Солнцево». Поэтому доставать новенький КПК в восемьсот тридцатом автобусе, на котором конечным маршрутом обозначен одиннадцатый микрорайон Солнцево, да еще большими русскими буквами и цифрами — глупо и очень неосмотрительно, особенно в половине двенадцатого ночи. Он попросил меня больше так не делать, а если и делать, то сначала позвонить ему и предупредить.
Так получилось, что после этого случая мы подружились. Иногда он заходил в гости, и мы выпивали. Я больше специализировался по чаю, а Леха употреблял виски.
Странным он был парнем, Леха. На первый взгляд очень жесткий к людям, но при этом невероятно добрый и всепрощающий с детьми. По его лицу вилось несколько шрамов, которые выглядели как ножевые. Однако потом он рассказал, что шрамы появились после автомобильной аварии. Бандит бандитом, а «Войну и мир» периодически перечитывал и Пушкина очень уважал, особенно «Повести покойного Ивана Петровича Белкина». Да и прозвище у него было странное — «Магистр». Именно Леха, увлекавшийся, между прочим, еще и историей, видимо в перерывах между размахиванием битой, своими рассказами привил мне интерес к ней. Не к бите, а к истории. Про дела свои он не рассказывал, а вот про Гражданскую войну, двадцатые и тридцатые годы, мог говорить часами. Очень уважал он этот период Истории России. При этом голословных утверждений Леха не принимал, особенно после первых грамм трехсот вискаря, всегда просил указать источник. А выводы, которые он озвучивал, иногда были парадоксальны и настолько отличались от общепринятых точек зрения, что мне пришлось самому начать читать исторические документы и исследования.
Мои исторические исследования начались, после того как однажды мы с Лехой заговорили о «Белом движении». Он достаточно терпеливо меня выслушал сначала по поводу Колчака, который был «Великим адмиралом», потом про Деникина, который мог бы стать «Спасителем Отечества», а вот когда я окрыленный его интересом перешел к Николаю Второму и начал рассказывать про его Святость, Леха заявил.
— Херня это все. Ты же умный человек. На просторах Всемирной паутины себя как рыба в воде чувствуешь. А несешь ересь!
После этих слов он заржал настолько искренне и заразительно, что я даже обидеться на него не смог. С другой стороны обижаться было бесполезно. Потому я решил уточнить, в чем собственно ересь. После моего вопроса Леха некоторое время думал. Он налил себе «Чиваса», а мне долил чая. Выпил и только потом ответил.
— А в том, что родились мы с тобой в стране советов рабочих и крестьян, а не в какой-то другой.
Теперь уже рассмеялся я.
— Так это же не повод плохо относиться к Николаю, Колчаку или тому же Деникину?
— Почему не повод? Очень даже повод. Но не из чувства пролетарской ненависти или по причине того, что моя мама парторгом в школе была, а потому что наши с тобой деды и прадеды сделали свой выбор и всей толпой, всей, от Питера и до Владика, пошли не за белыми, а за красными. С чего это ты взялся осуждать дедов-то наших и отказывать им в здравомыслии? Прочел пару модных книг, про то какие дворяне и царь последний были хорошими и фильм «Адмиралъ» посмотрел что ли?
После этих слов Леха опять жизнерадостно заржал, потом закурил. В это время ему кто-то позвонил. Все то время, пока он на совершенно непонятном мне языке разговаривал с каким-то, как он сам говорил, «близким», я раздумывал над его словами.
Он был совершенно прав. Настолько, что мне стало немного стыдно. Я прочел именно пару книг и посмотрел фильм «Адмиралъ», который произвел на меня сильное впечатление.
Иногда Лехино умение видеть и понимать происходящее приводило меня в полное замешательство. Он всегда смотрел в корень, и периодически создавалось впечатление, что слова Козьмы Пруткова — «зри в корень», для Лехи — прямое руководство к действию. Он не просто угадывал, а по каким-то своим критериям мог практически всегда точно сказать не просто, что происходит, а зачастую и почему происходит. Поэтому в таких ситуациях я всегда пытался понять, каким образом, на основании чего он делает такие выводы. Вот и сейчас.
— Ну, да, — ответил я. — А догадался об этом ты как?
— Ты пойми, Ваня, одну простую вещь. Я лет пятнадцать уже занимаюсь этим периодом в нашей истории. Это самое жуткое после Смуты, что происходило в нашей стране. До сих пор не могу выработать какого-то строго определенного мнения по отношению к тем людям, которые делали эту революцию. То, что она была нужна, а старый режим прогнил напрочь — аксиома. А вот про тех, кто это все сделал, не могу однозначно сказать. Сталина, наверное, до сих пор ни в Ад, ни в Рай не пускают. С одной стороны не знают точно куда, а с другой боятся. Читаю много, документы ищу, мемуары, воспоминания собираю, а понять не могу. А у тебя вот так все просто — Николай Второй прекрасный человек оказывается.
Вывод — ничего ты не знаешь по этому поводу, по той причине, что такой вывод может делать только человек, который никак не разбирается в тематике. Ему просто нравятся те или эти — это первый вариант. Второй вариант — в окружении этого человека принята та или иная точка зрения и, для того чтобы не стать изгоем, он безоговорочно ее принимает.
А ты его дневники читал? Не читал. Видел у меня дома большую зеленую книгу, на которой написано «Дневники императора Николая Второго»?
— Видел, — ответил я.
— Так возьми и почитай, прежде чем высказывать мнение. Человек на работу годами не ходил, ворон стрелял, да жене в рот заглядывал. За это стал Святым. Раз он хороший такой был, что же его тогда скинули-то?
Я пожал плечами.
— Еще советую почитать на тему того, что говорили рабочие и крестьяне при известии о его расстреле. Вот тогда и станет понятно, что большая часть страны тогда вздохнула с облегчением и сказала — «скатертью дорога». Ненавидели его люди, а теперь он хороший. Про то, что и в Англии и во Франции народ точно также обошелся со своими свергнутыми монархами как-то вспоминать не принято, а напрасно. Мы не первые и не последние.
Сейчас модно писать и снимать о том, какими они все были хорошими, но никто не задается вопросом — почему они проиграли? А этот вопрос — самый главный. Все остальное — нюансы и оттенки нюансов.
— И почему же они проиграли?
— По одной причине. Твои любимые белые не желали понимать, что в стране, которая называлась Россия они всех уже достали и поэтому не нужны здесь со своими старорежимными порядками.
Проиграли политически и, что самое главное, у них и не было шансов выиграть.
Разгромили бы большевиков, пришли бы другие. Все вышло бы точно также в отношении белого движения.
Места им в этой стране не было.
Кто понял это, тот остался и принял Революцию. Такие дослужились, как например Шапошников, до генералов и маршалов, нашли себя в новом мире и обществе, а Колчаки с Деникиными — инородные тела.
Достали они людей своими понтами, своим баблом, которое просаживали на модных европейских курортах. Своими дворцами, золотыми погонами и французским языком, на котором писали книги.
— Французский язык тебе, чем не угодил-то?
— Да мне-то он по барабану. Ты мне ответь на такой вопрос. Ты «Войну и мир» Льва Николаевича хоть один раз в жизни прочел?
Я замялся. Признаваться, что не прочел ни разу, было совершенно неудобно.
— Можешь не отвечать. Вижу, что ни разу не прочел.
— И что? В моем классе всего пара человек прочла. Я и не помню уже.
Леха опять рассмеялся.
— Ага, включая учительницу по литературе. Не так что ли?
Тут я тоже засмеялся. Леха продолжил.
— И все по одной простой причине. Французского языка в «Войне и мире» много. Постоянное перескакивание с крупного французского текста на мелкие сноски с переводом на русский утомляют. Это одна из главных причин. Я, например, вообще не понимаю, зачем это надо? Каждый раз, когда перечитываю, меня это раздражает. Писали бы весь текст на русском. Сомневаюсь, что Лев Николаевич обидится. Прекрасный сериал, удивительные истории, а все это мимо нас проходит. Не читаем мы «Войну и мир». Адаптировать текст нужно для тех людей, которые говорят по-русски. А в том виде, в котором роман сейчас заставляют читать, он для тех, кто по-французски говорить начал раньше, чем на родном языке. Вот тебе и пример. Не согласен?
Я задумался. С такого ракурса я творчество писателей как-то не рассматривал, однако и возразить нечего было.
— Хорошо. Здесь я согласен, а остальное?
— А в этом ключ, — заявил Леха. — Все остальное нюансы. Самое главное — это различие культур, которое образовалось между народом, простыми людьми, с одной стороны, и дворянством и интеллигенцией, с другой, а творчество Льва Николаевича — прекрасный показатель этого разрыва. Это корни проблемы. Толстой, который был с одной стороны интеллигентом, а с другой еще и графом, видимо это понимал. Иначе откуда все эти толстовки, сохи, «Филиппки» и вообще толстовство. Только он объяснить этого не сумел. Потусовался с народом, а потом бросил соху и написал «Анну Каренину». Что очень показательно.
Точно так у нас интеллигенция по жизни мотается. То туда, то сюда.
Мы еще поговорили какое-то время, потом мой друг ушел, а я еще достаточно долго размышлял над тем, прав он или нет. Аргументов «против» у меня не было. Именно поэтому я и начал читать исторические исследования, документы, мемуары и воспоминания.
Следующий наш разговор произошел через пару недель.
Леха позвонил мне вечером и заявил, что приглашает меня в баню и нас ждут «пацаны». С большинством из них я уже, так или иначе, был знаком. С Лехиной подачи, после того как я оптимизировал его компьютер, его друзья стали обращаться ко мне с просьбами. Починить компьютер или наладить какие-то программы. Я не отказывал, понимая, что это тоже мои соседи, а отношения для этих людей — самое главное.
Именно в бане мы и продолжили разговор про белое движение.
Один из присутствовавших начал рассказывать, что его прадед был офицером и дворянином. После чего Володя, так звали этого парня, выразил сожаление, что в Гражданской войне победили не белые.
— Фигня это все, отвечаю, — Леха был в своем репертуаре. Однако тут я принял сторону Лехиного оппонента.
— С чего ты так решил-то? — спросил я. — Офицеры тебе царские, чем не угодили-то?
— Да какие там офицеры остались? Потери были такими среди кадровых офицеров, что пришлось всех подряд в офицеры принимать, как в пионеры. Дам тебе книгу прочитать «Пушечное мясо Первой мировой» называется, сам все увидишь. В 1914 году, к началу войны, было тридцать тысяч кадровых офицеров и тридцать пять тысяч — офицеров запаса, при этом в 1914–1915 годах русская армия потеряла убитыми и ранеными сорок пять с половиной тысяч офицеров. Это составляло — семьдесят процентов, от состава на начало войны. Сам подумай.
Леха сделал небольшую паузу на пиво.
— А про «золотопогонников» скажу так. В 1943 году, когда вновь ввели погоны в Красной армии, многие военнослужащие говорили, что «боролись они долгие годы, против проклятых золотопогонников, а теперь опять погоны вводят», после чего обычно добавляли — «а потом что? Опять царизм?». Многие были недовольны.
Все немного растерялись, так как было не очень понятно каким образом связаны белые офицеры и 1943 год. Об этом я и спросил. Леха ухмыльнулся.
— Парни, вы себе только представьте — как нужно было достать людей, чтобы через двадцать пять лет, а это, между прочим — поколение, люди с такой ненавистью отзывались о «золотых» погонах? До каких печенок надо народу было долезть?
После этих слов все задумались, и разговор перешел в какую-то другую плоскость. Через некоторое время я все же спросил.
— Где прочел-то?
— Книгу читал про «Смерш», а там и про это тоже написано. Будешь читать?
— Буду.
— Завтра завезу.
Потом стало не до того. Приехали девчонки.
Так у нас и повелось, что мы стали обмениваться книгами и ссылками на интересные сайты. В основном использовалась серьезная историография, мимо которой читатель обычно проходит, не замечая. В этом ничего странного нет. Обложки у этих книг обычно неяркие, названия неброские, написано все с постоянными ссылками и «казенным» языком, тиражи мизерные. Кто купит? Никто.
Никому не нужны книги типа «ВЧК — ОГПУ в борьбе с коррупцией в годы новой экономической политики». Люди бегут от таких названий. А то, что это прекрасная книга и авторы досконально осветили вопрос никому не интересно. И кто, кроме меня, ее найдет, эту книгу?
С тиражом в полторы тысячи экземпляров?
Еще пара таких же сумасшедших «неисториков» как и я?
Книга — класс! Ее бы каждому чекисту на стол, чиновнику и предпринимателю. Всем есть, что прочитать в этой прекрасной монографии.
Вместо этого читают люди Резуна, американских авторов, у которых штурм Окинавы, где семь американских дивизий ковырялись с двумя японскими — чуть ли не самая главная битва Второй мировой, сразу после Перл-Харбора, или англичан, которые выиграли Вторую мировую в Северной Африке, гоняя Роммеля по пустыне, после того как он их там погонял. После чего выясняется, что фашисты пришли на Украину, чтобы освободить ее от большевизма, а в Прибалтике бывшие эсэсовцы становятся национальными героями, по той же причине. Большинство историков закрылись в своих раковинах и думают вообще непонятно о чем. Может о диссертациях, которые они писали при СССР и в которых написан бред, а может просто не хотят признавать ошибок, защищая «честь мундира», или о деньгах. Хотя какие там деньги с такими-то тиражами? Скорее уж думают о том, как с голоду не умереть. Освоили свои делянки, ревностно охраняют их и собирают по мере сил, кто чего может. Молодежь бежит из науки, так как денег совсем нет. Это же не синхрофазотроны собирать, там хоть как-то платят, а чистая наука, в которой ты или профессор или сидишь голодным. Иначе надо взятки со студентов брать, чтобы с голоду не помереть. Если есть с кого брать еще. А если нет?
Непонятно. Создается впечатление, что историки просто боятся выйти из своих архивов и заняться своим прямым делом, а именно писать умные и интересные книги. Исключения есть, но они, к сожалению, только подтверждают правило. Вот и пишут всякие псевдоисторики, пишут все, что в голову взбредет или то, что закажут. А настоящие историки — ученые, изучающие историю, глаза отрывают от своих архивов только тогда, когда им их дети, а то и внуки, в качестве источника начинают приводить в пример Солонина, у которого во всем виноваты русские. Вот только тогда они хватаются за головы и начинают отчаянно отписываться, не понимая простую вещь — уже поздно, а их мизерные тиражи только для того годятся, чтобы друзьям раздарить. Вот так у нас и двигается историческая наука, в которой становятся авторитетами даже писатели типа Солженицына, на которого, в определенных кругах, уже как на исторический источник ссылаются.
А люди-то начитаются таких авторов, а потом с пеной у рта доказывают, что они правы.
Ты их спрашиваешь, — А как же архивы?
— Какие архивы? Кто их видел? Они все закрыты до сих пор! — отвечают люди, а то, что в архивы сейчас попасть может практически любой, для них не аргумент. И это правильно. Зачем им такие книги читать или по архивам сидеть? Они же не историки.
Прошло некоторое время, и я поменял в корне свое отношение к «Белому движению». Поняв, что белогвардейцы были обречены политически и фактически именно борьба с «Белым движением» и послужила той опорой, на которой выросли большевики, я стал критически относиться к любым славословиям на счет «благородства белых офицеров», святости невинно убиенных и романтизма той эпохи. Мертворожденные они были, такие же, как и французские роялисты во время Великой французской революции. Но видимо тот же критический взгляд, который я постепенно перенял от своего друга, не давал мне возможности сказать, что я готов вступить в коммунистическую партию. Был момент, когда я проникся идеями коммунизма, но тут опять мой друг спустил меня с небес на землю.
Дело было так.
Как-то вечером мы сидели в кафе и разговаривали про всякую всячину.
Речь как раз зашла о «старых большевиках» и о Сталине, но как-то странно.
Леха их почему-то все время разделял.
— Сталин — государственник, который к себе толковых людей тянул, страну поднимал, бомбу ядерную делал, — говорил мой друг. — Старые большевики, в основном — это коммунисты — анархисты. Не путать с анархо-коммунистами и анархо-синдикалистами. Об Иосифе Виссарионовиче говорить можно много чего, но «он принял Россию с сохой, а оставил ее оснащённой атомным оружием». Это не я сказал, а Черчилль, в 1959 году. И это — самая лучшая оценка, тем более из уст врага. Вот и надо смотреть через эту призму. А большевики старые, за малым исключением, во время революции или свои проблемы решали или настолько привыкли к всевластию и безнаказанности, что уже и не мыслили себя по-другому. Вот он им укорот и сделал.
Даже если это и неверно на сто процентов, Сталину ничего больше делать не оставалось. Фракционность и внутрипартийная грызня — это и есть та самая изначальная системная ошибка, которая и привела страну к краху. Сталин точно такой же человек системы, как и все остальные и фактически он в достаточной мере только усугубил это положение.
— Чем же?
— При нем тоже вовсю шла борьба внутрипартийных группировок, только закулисная, а не открытая как в двадцатых или начале тридцатых годов. Это доказывает все, что после его смерти произошло.
— Например? — вопрос действительно был интересным.
— Примеры простые. Сначала Хрущев с Маленковым «валят» Берию. После этого Хрущев с Булганиным и при поддержке Жукова «сливают» Маленкова. Затем настает через Жукова отправляться на пенсию. Через несколько лет «руководства» Хрущева его «убирают» уже Брежнев со товарищи. В результате этого всего у нас окончательно образовывается «коллективное руководство», при котором все следят за всеми, решения принимает непонятно кто, также как не ясно, кто за все несет ответственность. Кризис и развал 1991 года — кульминация этой системной ошибки, заложенной изначально и изначально созданной Троцким.
— Лев Давидович-то здесь причем?
— Притом, что после смерти Ленина, Троцкий отказался от его должности, чем привнес в партию еще больше бардака, чем было до этого. Нельзя отрицать того, что Лев Давидович был талантливым журналистом и невероятным агитатором, с которым может сравниться разве что Гитлер, но его время к 1920 году прошло, а он этого так и не понял.
— Почему отказался? Это же вершина любой политической карьеры?
— Отказался потому, что не привык и не хотел брать на себя ответственность. В воспоминаниях Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича есть показательный момент. Троцкий в военные распоряжения не вмешивался. Только на очень важных моих приказаниях или приказах, он писал внизу карандашиком: «Читал, Троцкий» и предупреждал, чтобы, отправляя эту прочитанную им бумагу, его подпись обязательно стирали. Что же это как нежелание принимать ответственность на себя?
Я задумался. Леха спокойно курил и внимательно ждал моего ответа.
— С чего ты, Леша, решил, что он отказался от поста именно из-за нежелания брать на себя ответственность? Я читал, что по другой причине, — теперь уже я внимательно смотрел на своего оппонента. Леша улыбнулся. Ему явно были в удовольствие такие разговоры со мной. Я всегда до последнего ему не верил и поэтому он обязан был логически непротиворечиво доказывать, что он прав. Он вообще очень любил упражнения для ума.
— Все верно. В версии Льва Давидовича все не так. Однако если учесть, что Хрущева, который в отличие от Троцкого все-таки взял на себя ответственность принятия решений, не спасло от отставки даже то, что Юрий Гагарин полетел в космос, можно говорить, что Лев Троцкий сознательно не принимал пост главы государства. Нельзя отрицать того, что Лев Давидович был талантливым журналистом и невероятным агитатором, с которым может сравниться разве что Гитлер, но на посту главы государства он бы не справился. Он видимо решил, что лучше быть на болоте главным куликом, нежели аистом, который это болото контролирует.
Я его действительно не люблю. По той причине, что фактически из-за него руководство нашей страны занималось не страной, а борьбой друг с другом. Инициатором этого был именно Троцкий, который пришел в партию большевиков в 1917 году, а через три с половиной года его уже осудили за уклонизм на Десятом съезде РКПБ и именно против него были приняты резолюции «О единстве партии» и «Об анархическом уклоне в нашей партии» и «О профсоюзах».
Почему даже Ленин, с его опытом внутрипартийной борьбы и волей, не постеснялся обозвать Троцкого «Иудушкой» и «политической проституткой»? Ладно бы келейно, в пылу острой полемики. Ничего подобного. Владимир Ильич, который от ответственности, также как и Иосиф Виссарионович, не бежал, написал статью: «О краске стыда у Иудушки Троцкого». Хоть статью и не опубликовали, было, за что навешивать столь оскорбительные ярлыки на Льва Давидовича.
— Хорошо. Убедил, а как же репрессии? — спросил я. Вопрос действительно был насущным. Скоро сто лет уже как революция случилась, а до сих пор не только «копья ломают», а и носы бывает, разбивают.
— Репрессии? Репрессии — это круто. Только нужно учитывать множество факторов. Например, большая часть этих репрессий инициирована борющимися за власть и сферы влияния партийными группировками. С другой стороны, если к цифрам присмотреться повнимательнее, то становится понятно, что «политических» и уголовников пишут одним числом, а потом это число выдают за количество политзаключенных, после чего опять уголовников плюсуют. Самая крутая оценка — сорок три миллиона человек. Есть и еще один момент, который надо учесть, — Алексей отхлебнул кофе, к которому в последнее время пристрастился, аргументируя это тем, что устал ездить «бухой» за рулем. Я внимательно слушал. — На каждого посаженного был свой донос. На каждого. Вот тебе пример. Тетка приревновала мужа к какой-то там сопернице и написала, что он шпион и вообще ведет подрывную деятельность. Он и поехал на пятнадцать лет. То, что она одна, с тремя маленькими детьми останется, дуре этой в голову не пришло. Сейчас же их внуки и правнуки кричат, что мужик-то был невинно осужден, а потом реабилитирован. Так никто и не спорит. А о том, что виновата в этом конкретная дама, умалчивают. Стыдно, наверное. На Сталина- то или еще лучше на Берию свалить проще. Все же на них валят и эти тоже. Да и опять-таки с перегибами в очередной раз боролись, вполне в манере большевиков. Сначала накосячить, а потом бороться с перегибами. Сами себе проблемы создаем, чтобы потом с ними успешно, преодолевая трудности, бороться. Вполне по-русски.
— Ты хочешь сказать, что репрессий не было?
— Почему не было? Были. Боролись группировки, вышибали из старых большевиков дух анархизма и правильно делали, люди доносами решали свои шкурные вопросы, враги тоже не дремали. Среди старой гвардии большевиков много было нормальных людей, но еще больше было примазавшихся. Кого не возьми, либо пиздабол, либо авантюрист. Не так разве? Кто работал, тот и работал дальше. Что Шапошников, что Самойло. Как были при царе полковниками, да генералами, так и при коммунизме стали генералами, да маршалами.
— Допустим. А что по поводу уничтожения высшего командного состава РККА?
— Тут вообще много интересного.
— Например.
— Например, перевооружение армии новой техникой началось только после этого. Только после этих «репрессий» военные открыто стали выступать и признавать свои ошибки. Такой пример подойдет?
Я задумался.
— И где это они выступали с такими заявлениями? Не припомню я что-то такого.
— А ты почитай «Материалы совещания высшего руководящего состава РККА», которое проходило в конце декабря 1940 года. Я прочитал и за голову схватился в свое время. Открыто и честно люди говорили, что не готовы они ни к какой войне, что стрелять солдаты не умеют, не то что из пушек, а из винтовок. Вот и стали готовиться. Только за полгода успели мало, пришлось в процессе учиться.
— Не читал. У тебя есть?
— Нет вроде уже. Зачитал кто-то. В интернете есть. Сайт так и называется «Военная литература». Нормальные люди им и пользуются. Очень много интересного и по делу. Или просто в поисковике любом набери название.
Леха пожал плечами.
— Есть еще нюанс, кстати, с «репрессиями» командиров.
— Это какой еще нюанс? Или у тебя их много? — я рассмеялся. Леха поддержал. Мы жизнерадостно ржали какое-то время, потом, успокоившись, он продолжил.
— В последние годы Советского Союза, серьезные историки пришли к мнению, что это прекрасно отработанная операция немецкой военной разведки. Книги писали по этому вопросу, только мало кто их читал.
— Ты так говоришь, как будто сейчас мнение поменялось?
— Ага, именно поменялось. Последние лет пятнадцать речь идет о том, что сама идея и разработка принадлежала Ми-6, а через немцев они это дело провернули, что в принципе всем им только на руку было. А теперь представь, что эта подстава произошла бы не в 1937 году, а в 1940, например. Как тебе?
— Тяжело с тобой, Леха, разговаривать. Вечно ты все с ног на голову перевернешь, при этом опираясь на документы.
— Так работа, Вань, у меня такая. С ног на голову все переворачивать. А это разминка для ума, друг мой. А со Сталиным скажу тебе так. Матерый был человечище. Меня всегда интересовал вот какой вопрос. В какой момент он стал тем, кем он стал? Крепким хозяйственником, государственником, вникавшим во все и вся, имевшим такое видение перспективы. Не могу понять и выделить этот момент. Раньше искал его после 1917 года, а сейчас думаю, что это намного раньше произошло. Вот только испортила его внутрипартийная борьба в двадцатых-тридцатых годах, очень много он сил на это потратил. Ты только представь, что этого всего гадюшника, который он потом и раздавил, не было бы. Каких мы могли бы тогда высот достичь?
— Сильно испортила? — спросил я.
— Достаточно. Отпечаток этого на себе до сих пор несем. Там один Троцкий чего стоил. Столько крови выпил, этот главный путаник марксизма, как его Бонч-Бруевич назвал в своих воспоминаниях, что и удивляться нечему. Сталин страной-то толком начал заниматься к середине тридцатых, до этого он с пауками в банке разбирался. Так вот.
— Ты опять ссылаешься на Бонч-Бруевича. Как книга-то называется?
— «Вся власть советам». Это его воспоминания.
— Не приходилось читать. Леша, у тебя книга эта есть?
— На днях занесу.
После этих слов разговор на тему репрессий как-то сам собой увял, нам принесли заказ, а потом подошли какие-то «парни», как Леха выражался, и я еле отбился от того, чтобы меня не напоили.
Все как всегда.
Какое-то время мы не пересекались, у Алексея были «дела» и он пропадал где-то и с кем-то.
Через пару месяцев он внезапно появился на новом «Мерседесе» Е-класса. Через пару дней с машины сняли боковые зеркала, которые потом где-то были найдены и поставлены на свое место. Леха ругал наркоманов за обрезанные провода и был не в духе. Результатом его плохого настроения стала легендарная битва во дворе, в которой участвовали, с одной стороны — Леха, а с другой — пятеро сильно подвыпивших молодых людей. Дело было около двенадцати ночи, но соседи смотрели из всех окон. Драка была эпическая. Леха, который просто шел домой с пакетом кефира и был совершенно трезв, видимо не ожидал такого нападения на себя. Отвык от такого хамства, как он потом мне сообщил. Чего от него хотели нападавшие, он так и не понял, но пока мой друг спасал кефир, ему рассекли губу и тут он «взорвался». Кефир был спасен и благополучно донесен до дома, а Леха вернулся на разбор, но не один, а с бейсбольной битой. Молодые люди еще даже подняться толком не сумели. Разбор закончился около трех часов ночи, тогда когда в местном магазине закончился коньяк, а нападавшие уже не двигались, так как были пьяны совершенно.
На следующий день, каким-то чудесным образом были починены все обрезанные провода на Лешиной машине, после чего он заметно повеселел.
Мой друг явно не скучал и не давал скучать другим.
Он опять пропал на некоторое время, а через пару недель зашел ко мне в гости. Я как раз разругался с очередной пассией и скучал, почитывая биографию Феликса Эдмундовича Дзержинского.
За столом разговор зашел о чекистах вообще и о Дзержинском в частности. Начали опять с репрессий, только на этот раз уже среди работников НКВД.
— Эти совсем нюх потеряли. Творили много непотребства, а туда народу столько лишнего затесалось еще с революции, что и подумать страшно.
— То есть была все же «кровавая гэбня»? — задал я вопрос.
— Почему не было? И там тоже были свои перегибы. Или ты думаешь, их просто так под корень извели — чекистов «старых»?
Я заинтересовано посмотрел на своего друга.
— Я тебя вообще перестал понимать, Леша.
Леха расхохотался.
— У нас вся страна тогда была на одном громадном перегибе. За то, что она не переломилась надо тем людям, которые тогда управляли, спасибо сказать, а не грязью их поливать. Вдумчиво и аккуратно к оценкам подходить, а не так как у нас принято. Такая же ситуация и с чекистами. Представь себе, что в течение многих лет многие из этих людей чувствовали себя почти богами. Расстреливали без суда и следствия за саботаж и контрреволюцию, право на это имели и пользовались им. Люди — слабые существа. Как тут не зазвездить? Если бы Феликс Эдмундович действительно железной хваткой не держал свое детище за горло, еще бы и не такое могло бы быть.
— Так было или нет? Давай конкретно, — я взял на вооружение излюбленный прием моего друга. Леха с уважением на меня посмотрел, хлопнул по плечу.
— Молодец, Иван. Растешь. Это хорошо, — он некоторое время подумал. — Ты знаешь, не могу тебе ответить с определенностью на этот вопрос. Могу сказать только раздельно, за себя и за других людей. Единой позиции у меня нет. Говорить о том, что кто-то один в этом вопросе прав — глупость. Скорее — слишком многие неправы. Причина всего одна — каждый смотрит со своей колокольни, отрицая тот факт, что этих колоколен несколько. Договариваться не хотят, а уже давно пора. Слишком много здесь всяких «но». — Он еще какое-то время помолчал, выпил. — Скажу так. Для меня лично, репрессий не было. Была борьба молодого государства за выживание. Для того человека, у которого по доносу отец попал в лагеря, репрессии, несомненно, были. Но только люди почему-то забывают, что доносы эти писали их же соседи, чтобы жилую площадь освободить для себя, или подчиненные, чтобы повыше взлететь. И так далее. Огульно обвинять во всем Сталина или Берию, как у нас любят — бред. Сами же поднимали руки на собраниях и подписывались под смертными приговорами. Письма писали с требованиями — расстрелять, уничтожить, стереть в порошок. А теперь нашли крайних и рады этому. Только забыли, что мертвые сраму не имут. Если подходить с этой стороны, то точно такие же репрессии были и по всей Европе в свое время. Единственно верную, как мне кажется точку зрения, я слышал от своей покойной бабушки. Моего прадеда умудрились раскулачить аж два раза. Одаренный был мужик, видимо. Не каждый так сможет, но вот бабушка моя, его дочь, никого не винила за это никогда. Говорила, что время такое было и надо так было. Наверное, она и права. И я так считаю. Мы сидим по теплым кухням и сортирам, которые в большинстве своем, мы получили от того государства или купленным на уворованные, в большинстве своем, у того же государства деньги, и видим только то, что хотим видеть. Растащили по углам и хаем, не понимая простой вещи, что пора уже переставать молоть языком и начинать заниматься делом. Страна кухонь, — Леха выругался и махнул рукой. — Все замазаны, а пытаются доказать, что они не такие, а «на рубль двадцать дороже». Ты же сам на пионерских и комсомольских собраниях руку послушно поднимал. Разве не так?
Леха обратился ко мне. У него была одна странная привычка. Когда он кому-то что-то важное говорил или очень внимательно слушал, он пристально смотрел в глаза человеку. Очень спокойно и почти не мигая. Создавалось впечатление, что он, в случае твоего неверного ответа или движения, бросится и оторвет голову. Взгляд очень пронизывающий и вызывающий пренеприятнейшие ощущения. Вот именно так он и смотрел сейчас на меня. Врать было совершенно невозможно.
— Так. Поднимал. Так и все поднимали.
— Правильный ответ, — Леха отвел свой змеиный взгляд. — И я поднимал. И я верил, как и все в «Светлое будущее коммунизма». Так-то вот. А сейчас те, кто, так же как и мы поднимал руки на собраниях, кричат, что все это неправда и они не такие, что их заставляли. Врут сами себе и делают вид, что это не так. Основной аргумент — все так делали. А твоя голова, где была? В жопе? А сейчас вдруг внезапно на место вернулась и начала думать? Бред.
Вся разница в том, что я честно признаю то, что поднимал руку сам, а те, кто кричат про «свободу и демократию» — нет.
Как можно слушать людей, которые себе врут и еще при этом пытаются учить других, как жить?
Я разве не прав, Вань?
Молчали мы долго. Леха пил, а я прихлебывал чай и раздумывал над его словами.
— Ты, правда, считаешь, что ты прав? — наконец спросил я его. Он опрокинул еще одну стопку.
— А это совершенно не важно, друг мой, прав я или нет. Важно другое. Голову пора включать, выключать стадный инстинкт и начинать думать, а мы до сих пор лозунгами разговариваем.
Тема была очень скользкая, и я решил вернуться к тому, с чего мы собственно и начали.
— А вообще старые большевики тебе как? Неужели никого нормального там не было?
Леха с интересом посмотрел на меня, после чего улыбнулся.
— Конечно, были. Не все же они поголовно уроды. Ты специально от темы ушел?
Обманывать его не было никакого смысла, поэтому я ответил честно.
— Специально. А что?
— Молодец. Так и нужно. Я же тоже от темы ушел про «кровавую гэбню» и свел все к мнению своей бабушки покойной. Ты этого не заметил?
— Точно. А зачем?
— По той причине, что свою голову в чужую не вложишь, а спорить на эту тему бесполезно. Если не хочешь в будущем портить отношения с людьми из-за подобной херни, переключайся всегда с этих тем. Что с политических, что религиозных. Ничего хорошего не будет. Будь умнее, — Леха задумался ненадолго. Он вообще предпочитал сначала подумать, а потом говорить. Иногда я замечал, что он предпочитает молчать даже в том случае, когда точно знает ответ. — Но тебе я расскажу, что думаю про чекистов. С чекистами, Ваня, вообще ситуация достаточно сложная. Действительно они почувствовали после 1917 года вкус крови и безнаказанность. Отсюда и корни всех их проблем, которые вылились в «чистки». У них, чекистов, долго не было никакого противовеса, как например, сейчас в виде МВД. Много они чего наворотили. И злоупотребления, и крышевание нэпманов, и наркотики.
— Ну, про наркотики ты загнул. Нигде же не написано про это.
— Само собой нигде. Никто и не напишет о том, что чекисты на наркоте сидели первые годы новой власти. Честь мундира дороже.
— А с чего ты тогда это взял-то?
— Так умение думать и логику никто не отменял. Светлые образы — это хорошо, но не надо уж слишком-то осветлять. Перебор получается и отторжение. Сам подумай вот над чем. Люди работали сутками, неделями и месяцами, если не годами, без нормального отдыха. Как они могли это делать? Заседать по трое суток, делая перерыв только днем на текущую работу. Заметь — не на еду или сон, а на работу. Как же так? Может люди другие были? Или здоровья у них было побольше, чем у нас? Будь ты хоть семи пядей во лбу, но Наполеонов и Леонардо да Винчи, которые работают день напролёт, а спят по три часа в сутки и им этого хватает, очень мало. Давай соберем сто человек. Пятьдесят ярых коммунистов и столько же ярых демократов. Запрем их на трое суток, не будем давать спать, есть, а заставим заседать, а с утра будем заставлять работать, до вечера. Через какое время они упадут?
— А где ты такую информацию взял?
— Так читал я очень интересную книгу — «О Феликсе Дзержинском», издание второе, дополненное, называется. Есть у меня дома. Это воспоминания, очерки, статьи современников. Вот там-то и упоминается про такие заседания.
Вывод — использовали стимуляторы.
— Да ладно. Какие там могли быть стимуляторы?
— Кокаин. В любой аптеке продавался. Цена грамму — рубль, может чуть больше. Обед в средней руки забегаловке стоил пятьдесят копеек. Купил на пару рублей «кокоса» и ходи вштыривайся неделю. Жрать не тянет. Экономия на лицо.
— Не верю я тебе, Леха. Это же кокаин. Не могло все так просто быть.
— Кокаин наркотиком-то признали в 1912 году, а до этого он вообще в свободной продаже был. Да и не относились к нему как к наркотику. Как к стимулятору — да, как к обезболивающему средству — тоже да. Это как у нас сейчас относятся к кофе и сигаретам или энергетическим напиткам. Ты же не будешь называть наркоманом человека, который употребляет «РедБулл» или «Адреналин»?
— Нет, конечно.
— Вот тебе и разница. В начале двадцатого века люди тоже не воспринимали кокаин как наркотик. Может, пройдет еще сто лет и нас всех, поголовно, в наркоманы потомки запишут. Вполне возможно, что у них и кофе и сигареты, и энергетики будут под запретом.
— Все равно ты меня не убедил. Это все не доказуемо.
— Давай, тащи свой ноутбук. Буду доказывать.
Я принес ноутбук, включил его. Леха какое-то время возился, что-то медленно набирая на клавиатуре и чертыхаясь. Наконец, он победно посмотрел на меня.
— Вот, смотри. Эти воспоминания и в Интернете уже есть. Давай смотреть.
Следующие минут тридцать мы пристрастно изучали воспоминания разных видных и не очень большевиков о Феликсе Эдмундовиче. Леха показал мне много интересных отрывков, которые касались непосредственно описания внешности Феликса Эдмундовича Дзержинского. Однако я продолжал возражать.
— Все эти горящие глаза и быстрые движения в описании этих людей ничего не доказывают.
— Само собой, — Леха хитро на меня посмотрел. — Но всегда есть нюансы, а у нюансов есть еще и оттенки.
— Здесь-то какие? — этот вопрос я задал, уже чувствуя подвох. Леша, как всегда, видел что-то такое, чего обычно не замечают.
— Вот посмотри сюда. Практически везде все подчистили, а на воспоминания жены видимо рука не поднялась, — Леха показал мне воспоминания жены Железного Феликса, Софии Сигизмундовны. Статья называлась «С. С. Дзержинская. Пламенный революционер».
— И куда смотреть-то? — спросил я, после того как прочел.
Леха показал на небольшой отрывок, в котором говорилось об их встрече 20 октября (2 ноября) 1905 года.
Вот этот абзац:
«Он был освобожден 20 октября (2 ноября) 1905 года.
В тот же день я неожиданно встретила его. Вопреки законам конспирации, запрещающим здороваться на улице, он еще издали поклонился мне и остановился. Мы пожали друг другу руки. Юзеф сиял. Он смеялся и шутил, радовался, что на свободе, что из тюремных стен его вырвала революция, что можно снова отдать всего себя без остатка партийной работе. Он уже куда-то торопился. Поговорив с минуту, мы разошлись. Тюрьма оставила свой след на лице Юзефа, но глаза его горели».
— И что такого? — удивился я. — Ну, горят глаза у человека. Так горящие глаза легко увидеть у любого после суда. Такое состояние зека называют «гон». От этого и пошло слово — «гонишь» и «гнать». Ты и сам все это прекрасно знаешь, Леша. Глаза блестят, человек лихорадочно энергичен. Второй вариант блеска глаз, человека выпустили. Первую неделю и глаза горят, человек не ходит — летает. Все это нервное. В этом примере посмеялись, потом разошлись, и что?
— В данном случае это только один из примеров. Сопоставь с другими и будет уже клиническая картина. Ваня, ты же нормальный человек? — Леха пристально посмотрел на меня и ответил за меня сам. — Нормальный. Теперь представь, что это у Дзержинского был третий отсиженный срок. Он только что вырвался из тюрьмы. Ему каторга грозила. Срочно «сдуваться» надо. Все другие пишут, да и жена в том числе, только немного ниже в тексте, что он был очень строгим конспиратором. Налицо — состояние эйфории, причем человек явно расторможен настолько, что неадекватен ситуации и своему положению. Добавь еще горящие глаза и все становится на свои места. Теперь посмотри клиническую картину употребления кокаина и все встанет на свои места.
Леха набрал в поисковике искомое и открыл статью, посвященную кокаину.
— Смотри и сравнивай. Все на месте.
— Я все равно не уверен. Это же его жена пишет.
— Все верно. Только поженились они через пять лет, а на тот момент были просто знакомы и не близко. Это свидетельство современницы, на основании которого можно составить клиническую картину. Это единственный путь, который нам доступен для доказательства.
Остальные нюансы, такие как доступность, дешевизна, распространенность кокаина или то, что в 1917–1920 годах в России было громадное количество наркоманов, в том числе и детей, и невероятное количество наркотиков — косвенные. Как и слухи о том, что после революции чекисты реквизировали весь кокаин и спирт в аптеках Питера. Рецепт «балтийского коктейля» или «чая», как его еще называют, приписывают именно Феликсу Эдмундовичу. Если учесть, что в конце жизни у него не было никаких признаков кровотечения из носа или некроза носовой перегородки, иначе об этом обязательно упомянули бы, получается, что сидел Феликс Эдмундович на «балтийском коктейле», который и другие чекисты уважали очень. Сильнейший стимулятор, но при этом спирт вызывает приятную расслабленность. Вот тебе и плавные движения в сочетании с потрясающей работоспособностью.
— Леха. Это все конечно круто, но тебе, зачем это надо?
— А я за историческую справедливость. Все кругом понаделали себе «светлых образов» и продают их кто как может. Пора от них избавляться. Иначе ничего путного не будет еще лет сто.
— Дзержинского-то ты зачем так?
— Уважаю я его, но считаю, что пора его уже нормальным человеком показать. Со своими достижениями, со слабостями и недостатками. Мы же не о человеке говорим. Мы же его образ обсуждаем. Кто-то носится с ним как с иконой, а кто-то проклинает, как только может. Много человек сделал. На работе сгорел живьем. На стимуляторах годами сидел и ведь прекрасно понимал, что это для него лично ничем хорошим не закончится. Вот за это я его уважаю. Свою жизнь человек положил за дело революции. До сих пор в половине чекистских кабинетов висит его портрет или бюстик стоит, а во второй половине в ящике стола. Просто, так что ли? Если не уважали бы этого человека, выкинули бы все в мусорную корзину и забыли о нем. Не согласен, Ваня?
— Согласен, конечно. А развеивать-то зачем? И после этого ты еще говоришь, что хорошо к Феликсу Эдмундовичу относишься?
Мой друг ненадолго задумался. Он, молча, налил себе своего виски, потом встал, взял вторую стопку и налил туда газированной воды. Поставил предо мной. Сел и нахмурился.
— Давай выпьем за отца моего, Ваня, царство ему небесное.
Мы выпили, не чокаясь, после чего, отвечая на мой явно написанный на лице вопрос, Леха сказал.
— Батя мой, покойник, вот точно также в сорок девять лет умер. Сгорел на работе. Точно также сидел на стимуляторах. Кофе пил литрами, а сигарету вообще из рук не выпускал. Пачки по три в день курил. Потом какие-то таблетки начал потреблять. Работа была нервная, поэтому пил, чтобы расслабиться. Я же к нему хорошо отношусь. Хороший он человек был, и люди так же говорят. С чего мне к Дзержинскому-то плохо относиться? Чем они отличаются-то? Оба для работы свою жизнь и здоровье положили. То, что сидели на стимуляторах, понимая, к чему это ведет — только большой и жирный плюс обоим. Настолько для них работа была важна. Это по любому считается.
— Это ты круто завернул, Леша. Никогда бы не подумал посмотреть с этой стороны, — я не до конца поверил ему, но не признать, что в его словах была истина, тоже было нельзя. — Но все равно все — это только лишь косвенные доказательства. Вот с Колчаком такую картину нарисовать можно. Одни двадцать разбитых в раздражении стаканов чего стоят.
Леха восхитился.
— Молодец, Ваня. На глазах растешь. Ушел со скользкой темы влет. Ни да не сказал, ни нет. Разговор плавно перевел в другую плоскость. Дипломат ты хороший. Только думай побольше и смотри внимательнее.
Я немного смутился, а Леха еще выпил и, как говорится, «Остапа понесло».
— Короче так. Сейчас поедем в один клубешник, «Ван Мо» называется. Тебе все равно делать нечего, с девчонками познакомимся, там сам все посмотришь. Совместим приятное с полезным. Можешь распечатать текст воспоминаний жены Феликса Эдмундовича? — дождавшись моего утвердительного ответа, Леха начал кому-то названивать и требовать, чтобы его отвезли на Новый Арбат, аргументируя это тем, что он уже бухой и за руль не сядет, потому что маме обещал пьяным не ездить. К тому моменту, как я распечатал нужный текст и собрался, машина уже подъехала. С одной стороны, когда мой друг был в таком состоянии, спорить с ним было бесполезно, с другой — мне действительно было скучно, поэтому я и не сопротивлялся этой инициативе.
За рулем был кто-то из Лешиных друзей и по дороге они обсуждали какие-то свои вопросы на совершенно непонятном мне языке. Доехали быстро.
Перед клубом стояла достаточно большая очередь, но Леха сразу пошел к входу. На чей-то выкрик: «Здесь очередь. Куда прешь?», Леха жизнерадостно ответил: «Туда!» и пошел дальше.
Потом обернулся и обратился к очереди.
— Ты еще спроси — зачем?
Сначала ответа не последовало, но потом какие-то девчонки хором крикнули: «Зачем?» и рассмеялись. Леша в ответ тоже рассмеялся и ответил, — Затем! — после чего преспокойно двинулся дальше. Я шел за его спиной и удивлялся тому, насколько быстро он стал тут своим. Люди, мимо которых мы проходили, улыбались и просто пропускали нас вперед. Когда дошли до стоявших при входе охранников, те заулыбались и пропустили его, а меня хотели задержать. Но Алексей повернулся и, указав на меня рукой, заявил, — Этот пацан со мной. Остальные — нет.
Затем за руку поздоровался с охранниками и подошел к парнишке, который стоял на фейс-контроле. Тот явно узнал Леху, они поздоровались. После чего молодой человек обратил внимание на меня и несколько помрачнел. Леша, который увидел эту перемену, наверное, раньше, чем я. Скорее всего, он ожидал такой реакции, поэтому рассмеялся.
— Мить, братан, ну чего ты хмуришься-то, в натуре. Парень нормальный. Со мной он.
Фейс-контрольщик внимательно, но явно недовольно и с некоторым подозрением, осмотрел меня, а потом повернулся к моему другу.
— Одет вроде нормально, но какой-то он невеселый. Леша, ты же знаешь правила. И чего он такой бледный-то?
Леха ответил сразу.
— Мить, не гони, ровно все. Не по этим делам парень. Отвечаю. Пацан — компьютерщик, офигитительный просто. Всю дорогу в телик пялиться-то — любому поплохеет. Где ты не бледного нормального системщика видел? Его Иван зовут. Знакомьтесь. Ваня — это Дмитрий — наш человек.
Мы поздоровались. Дмитрий уже с пониманием посмотрел на меня, но сдавать позиции явно не собирался.
— А невеселый, почему такой?
— А чего ты хотел? Он же меня терпит уже несколько часов. Ты же меня знаешь.
Леша рассмеялся, потом рассмеялся я. Митя несколько удивленно посмотрел на нас, а потом махнул рукой и тоже засмеялся. Мы какое-то время хохотали, потом фейс-контрольщик еще раз внимательно на меня посмотрел и обратился к моему другу.
— Хорошо. Пропущу. Хоть один нормальный человек за твоим столиком сидеть будет.
Мы опять засмеялись, потом Леха спросил у Мити.
— А что там уже есть кто-то?
— Ага. Саня сидит с какими-то девчонками.
— Который из трех Саней-то?
— Высокий, худой, который.
Леха восхитился.
— О! На ловца и зверь бежит. Круто. Мить, он вштыренный?
Дима немного замялся и утвердительно кивнул, — Опять на «кокосе» сидит, торчок хренов.
— Братан, ты не в курсах, кто ему наркоту пихает? Не у вас тут?
— Леха, ты же знаешь, у нас с этим строго.
— Строго? Я чего тогда половина вмазанных и вода негазированная дороже вискаря?
— Вкидываются перед самым входом. Пока заходят, выглядят нормально. Вот в «Зоне» обыскивают уже давно, а толку ноль. В трусы же не полезешь?
Леха расхохотался.
— Если девчонка красивая, очень даже полезешь. Ладно, бывай, брат. Если кипеш, будет — свисти.
— Идите уже. У меня и так тут толпа народу.
Мы вошли внутрь.
Когда подходили к столику, Леха толкнул меня, наклонился к уху и сказал: — Листок достань. — После чего пошел дальше. Я достал листок с описанием и пошел за ним. Из-за столика вскочил какой-то парень, видимо, тот самый Саня, и радостно бросился к Леше. Сначала я застыл на месте, а потом сложил лист с распечаткой и убрал в карман. Вопросы отпали, так же как и сомнения. Леха познакомил меня с Александром, и мы уселись за столик. Через некоторое время Леха наклонился ко мне.
— Все понял?
— Все.
— Вопрос закрыт?
— Закрыт.
— Договорились.
Он протянул мне руку, которую я пожал.
Вечер закончился томно.
Больше к этой теме мы не возвращались, но с тех пор я стал еще более критически смотреть на историю Гражданской войны и деятелей того периода. При этом я все больше и больше убеждался, что при любом раскладе я бы воевал на стороне красных. Через какое-то время я и сам начал удивлять окружающих нестандартностью своих выводов. Я начал смотреть на окружающий мир другим взглядом, руководствуясь правилом — «зри в корень» и продумывать свои действия. Это помогало и в жизни, и в работе, и в отношении с близкими мне людьми.
А потом Леха погиб. Разбился на машине.
Все-таки странным он был парнем.
Не знаю, как такое получилось, но на похоронах Лехины друзья и «близкие» подходили выразить соболезнования сначала ко мне, а только потом шли к Лешиным родственникам.
Родственники жались в углу и явно чувствовали себя не в своей тарелке. Уехали они очень быстро. Его кремировали и «положили» в колумбарии на Троекуровском кладбище. Там был похоронен его отец. Леха несколько раз мне говорил, что хочет быть поближе к родителю и место ему нравилось.
«В жизни не сложилось, так хоть после смерти вместе побудем», — примерно так выразился он однажды.
На кремации настоял я. Это было второе посмертное желание моего друга.
После его похорон я почувствовал, что потерял настоящего друга. Было очень тяжело.
Я продолжал работать, читать интересные книги. Начал общаться на нескольких исторических форумах. Периодически ко мне заезжали Лехины «пацаны». Однажды кто-то из них мне сказал, что внутренне я стал очень похож на их погибшего «старшего». Но я все равно чувствовал, что какая-то часть меня «ушла» вместе с моим другом.
Так прошел год.
В годовщину Лехиной смерти я чувствовал себя совершенно разбитым. Но все равно заставил себя съездить на кладбище, а потом поехал на книжный рынок в «Олимпийском». Купил несколько книг и, засидевшись в кафе, возвращался домой поздно. Время — половина двенадцатого ночи, автобус под номером восемьсот тридцать, электронная книга в руках. Забыл обо всем на свете. Ехал и читал статью Сталина 1906 года по аграрному вопросу, чтобы отвлечь себя от невеселых мыслей. Когда я подошел к своему подъезду, то опять никого не заметил. Ударили так же. Сзади, по затылку.
Последняя мысль была, что Леха просил его предупредить на этот случай, а я про это забыл. Нехорошо получилось.
Потом было какое-то странное ощущение. Описать его сложно. Но попробую.
Много пострелявший на своем веку, знакомый рассказал однажды свой сон.
Приснилась ему какая-то очередная стрельба. Помню, он долго и с деталями рассказывал этот сон. Запомнилась мне концовка. Когда этот человек, во сне перепрыгивал через забор в каком-то закоулке, ему в голову, сзади, выстрелил снайпер и попал. Так вот, после этого у парня возникло ощущение, что внезапно в кинотеатре погас экран, и стало абсолютно темно, остались только мысли. Вот и у меня также, экран выключился, мысли какие-то бродят на периферии непонятные, про Наташу какую-то, но вот в отличие от своего знакомого проснуться, чтобы покурить, не могу.
Потом пропали и мысли.

Глава 2

Очнувшись, я обнаружил себя лежащим в кровати и, по-видимому, в поезде. Постукивали на стыках рельсов колеса, в нос бил характерный вагонный аромат, к которому, однако примешивались совершенно незнакомые резкие запахи, голова была забинтована, но боли сильной не было. Открыв глаза, я первым делом хотел по привычке взять очки, справа на тумбочке, но почему-то своих очков не нашел, а нащупал вместо них пенсне. Пенсне?
Нацепив его на нос, ощупал себя и попытался сесть. Голова сильно закружилась и с первого раза попытка не удалась, пришлось опять лечь.
«Вот не везет-то, — подумал я в тот момент. — Где же мои очки?»
Я начал осмотреться.
Несомненно, поезд и вагон, правда, какой-то странный вагон, старинный.
Откуда-то всплыла мысль, что это мой личный вагон-салон.
«Пусть так. Мой так мой», — сказал я себе и продолжил осмотр.
Интерьер был роскошный, как в вагоне-люксе первого класса, который я видел в музее на Рижском вокзале в Москве.
Лежал я на кровати, назвать это «полкой», язык не поворачивается.
Круглый стол, шкаф, маленькая дверь, за которой, скорее всего, была туалетная комната, бархатные занавески на окнах.
За окном было светло.
Полежав еще немного и собравшись с мыслями, начал раздумывать. Вопросов была масса. Самые простые из них — Где я? Почему не в больнице? Куда меня везут?
«Хорошо, что хотя бы не — Кто я? Это был бы точно перебор, — пришла в голову мысль. — Все. Надо подниматься, иначе я так ничего и не пойму».
Наконец я решил опять попытаться сесть. На этот раз удалось. Голова хотя и кружилась немного, но было терпимо.
Как раз в этот момент открылась дверь и, в комнату-купе вошел человек с саквояжем.
Одет он был странно. Совершенно старомодный костюм, жилетка, с цепочкой от часов, пристегнутой к пуговице. Такой фасон воротника рубашки я видел только на старых фото, а галстук такой я бы в жизни не одел, несмотря на то, что в одежде всегда был достаточно демократичен, засмеют. Человек вообще был похож на доктора Айболита из старого черно-белого фильма. Я и решил считать его доктором.
Пока я рассматривал этого человека, он осматривал меня. Посмотрел зрачки, покачал, вынутым из саквояжа молоточком, перед моим лицом, попросив проследить взглядом. При этом доктор все время приговаривал.
— Лев Давидович! Ну почему же Вы не позвонили? У Вас был сильнейший удар. Вы разбили голову. Вам надо лежать, отдыхать, а Вы уже вскочили! Не бережете Вы себя.
Доктор говорил добрым голосом, участливо заглядывая в глаза.
Наконец, взял мою руку, достал из жилетного кармашка настоящие часы на цепочке и начал считать пульс.
«Как он меня назвал? — подумалось мне в тот момент, — Лев Давидович? Всю жизнь был Иваном Васильевичем, а тут на тебе».
Сразу вспомнился фильм «Ширли-Мырли» и его главный герой — рецидивист Кроликов, который тоже на поверку оказался Изей Шниперсоном, а совсем не Кроликовым. Вслух же я сказал.
— Карл Иосифович, я хорошо себя чувствую. Голова практически не болит. Что произошло?
— Пути оказались разобраны, машинисту пришлось резко тормозить, Лев Давидович. В поезде несколько пострадавших и Вы в их числе. Вы что-нибудь помните?
— Честно говоря, не очень помню.
Я честно попытался что-то припомнить. Резко заболела голова. Вспомнить что-то, кроме того, что меня ударили чем-то тяжелым сзади, я не мог. Однако на периферии бродили какие-то мысли о совещании, но явно не мои.
«Или мои? И почему все-таки, Лев Давидович?» — вот так я подумал, но доктору сказал, решив его не расстраивать, что помню совещание, а потом удар и уже ничего не помню.
— Вот именно, — сразу обрадовался врач. — Вы проводили совещание, а тут машинист резко затормозил и Вы, не удержавшись, полетели спиной вперед и ударились затылком об угол шкафа. Сильно ударились. Меня срочно вызвали, я остановил кровь, перевязал Вас, Лев Давидович, и указал уложить в Вашем купе. Вы действительно себя хорошо чувствуете?
— Действительно хорошо, Карл Иосифович. Настолько хорошо, что сейчас попробую встать.
После моих слов, врач замахал руками и практически заверещал, что мне вставать нельзя, необходим полный покой, как минимум в течение нескольких дней и диетическое питание. Выслушав его, я совершенно неожиданно для себя рявкнул на доктора.
— Тихо, товарищ Дымкович! Работать Вы за меня будете?
После этих слов доктор как скис и уже не пытался противоречить, когда я начал вставать, только по-собачьи преданно смотрел в глаза и вздыхал. После того, как я поднялся на ноги и двинулся в сторону маленькой двери, доктор, аккуратно поддерживая меня под руку, пошел рядом.
Идя в уборную, про себя я думал: «Откуда же я его знаю, этого Дымковича?»
— Спасибо, Карл Иосифович. Дальше я справлюсь сам.
Я зашел в туалетную комнату, затворил дверь и двинулся к раковине, умываться.
Удивили меня явно бронзовые краны, которые были установлены на умывальнике. Сосредоточившись на их рассматривании, я открыл воду и уже собирался снять пенсне, для того чтобы умыться, но тут мой взгляд попал на зеркало.
Из зеркала на меня смотрел самый натуральный Лев Троцкий, такой, каким я его по фотографиям времен Гражданской войны запомнил. Несколько портила вид повязка на голове, но, несомненно, это был Лев Давидович.
Я закричал.
Потом ощупал себя, бросился к двери, передумал, бросился назад к зеркалу. Снова, увидев там Троцкого, опять вскрикнул, но уже тише.
«Черт возьми, это что же произошло? Я — Троцкий?»
Сознание не желало принимать этот факт. Я просто не верил своим глазам.
Зажмурившись, я сильно ущипнул себя за руку, после чего опять открыл глаза. Лев Давидович никуда не исчез и смотрел на меня из зеркала.
Я поднял правую руку, Троцкий в зеркале поднял левую. Я показал язык, потом скорчил рожу, потом повернулся боком. Тот, в зеркале, зеркально повторил все те же движения.
«Или я сошел с ума или все это действительно так и есть», — думал я.
Увлекшись историей, я начал много читать не только документальной или публицистической литературы, но и художественной тоже. Одним из жанров, который увлек меня, была альтернативная история. Там всегда кто-то, в какое-то время и куда-то попадал. Особенно часто упоминалось о различных механизмах-машинах, которые позволяли переслать человека или его сознание в прошлое. У меня такой машины времени вроде бы не было. Или была?
Я прислушался к своим ощущениям, Троцкий явно был частью меня и все те мысли, которые бродили на периферии мозга, были его мыслями. Именно он и подсказал мне имя доктора.
«Охренеть», — подумал я, после чего грязно выругался.
— И что же теперь делать? — спросил я свое, точнее Троцкого, отражение в зеркале. Отражение недоуменно развело руками и промолчало.
Все это время в уборную ломился доктор Дымкович. Дверь сам он открыть не смог, хотя и достаточно долго пытался, видимо слыша мои метания и вскрики, поэтому позвал кого-то еще, и через некоторое время дверь начали высаживать.
Я подошел и открыл замок. За дверью стояли Глазман, Блюмкин, доктор Дымкович, два латыша из моей охраны. Еще один ковырялся в замке, пытаясь его открыть.
Когда я открыл дверь, все встревожено уставились на меня. Потом одновременно бросились ко мне, что-то выкрикивая при этом. Однако первым, как это ни странно, успел доктор, который, обеспокоено закудахтав, бросился ко мне и начал подхватывать.
Поняв, что я не падаю, Карл Иосифович начал меня обеспокоенно ощупывать, заглядывая в глаза.
— Доктор, все в порядке, успокойтесь. Здесь и так места мало, а Вы меня с таким напором вообще раздавите.
После этих слов, Дымкович убрал руки и обеспокоено смотрел на меня, не решаясь уйти.
— Конечно, я выйду, но, Лев Давидович, я очень за Вас опасаюсь.
— Я сам за себя опасаюсь, доктор, — ответил я ему, покосившись в зеркало. — Так какое, Вы говорите, сегодня число?
— Четвертое декабря, Лев Давидович. Вы разве не помните? — доктор подозрительно посмотрел на меня.
— Помню, Карл Иосифович. Просто хочу себя проверить. Год, какой? Восемнадцатый? — спросил я наугад.
— Конечно, — подозрительность доктора, если и не исчезла, то разбавилась опять вернувшимся беспокойством.
— Лев Давидович, Вы получили сильнейший удар, у Вас опаснейшая травма, как минимум — очень сильное сотрясение мозга. Это было три с половиной часа назад. Несмотря на все это, Вы уже встали и ходите. Это странно. Это первый случай в моей практике и не только моей. Я не слышал, чтобы после таких травм так быстро вставали. Вы, судя по всему, через час бегать начнете. Я не знаю, что делать, Лев Давидович. Не может такого быть, чтобы Вы не нуждались в помощи, но, судя по симптомам, Вы в ней не нуждаетесь, — доктор выжидательно смотрел на меня, явно желая услышать ответ.
— Кто за меня работать будет, товарищ Дымкович? Революция не ждет, враги не дремлют. Контрреволюция наступает по всем фронтам, а Вы говорите — покой. Вот закончим дела, тогда и отдохнем, — сказал я. Ответ мне подсказал Лев Давидович.
— Вот теперь, я вижу, что с вами, Лев Давидович, действительно все в порядке, — доктор явно немного успокоился после моих слов, видимо подумав, что, раз уж Троцкий начал говорить лозунгами, значит с ним все в порядке.
— Все хорошо, товарищи, — обратился я к взволнованным подчиненным. — Не надо беспокоиться. Я сейчас выйду.
После этих слов, я прикрыл дверь и подошел к унитазу. После того как я облегчился, добавился еще один факт к тому, что я действительно нахожусь в теле Льва Троцкого. К умывальнику я подошел, удивленно покачивая головой. Умылся.
Выходя из уборной, обратился к собравшимся и напряженно ожидающим меня подчиненным.
— Все хорошо, товарищи, можете быть свободны.
Народ начал выходить из купе, а я обратился к своему секретарю.
— Миша, задержись.
Глазман остался и, дождавшись, когда все выйдут, закрыл дверь.
— Слушаю Вас, Лев Давидович?
— Миша, мне сейчас надо немного отдохнуть. Распорядись меня не беспокоить два часа. Разбудишь меня в четверть четвертого. Сейчас четверть второго, — я немного задумался. — Собери через два с половиной часа утреннее совещание снова. Пусть готовятся начать сначала. Я плохо помню доклады. Все понял? — Последовал утвердительный ответ. — Тогда выполняй. Можешь быть свободным.
После того как секретарь вышел, я прилег на диван и тут меня накрыло.
В течение последующих двух часов я пытался осознать происходящее, но получалось слабо. Я и так чуть было не сорвался в присутствии кучи людей. Если бы не подсказка той части Троцкого, которая, несомненно, была во мне, неизвестно, чем бы все закончилось. Примерно через час я более или менее успокоился и начал раздумывать о происходящем с другой точки зрения. Я припомнил множество прочитанных мною книг по альтернативной истории и грустно усмехнулся.
Авторы этих произведений, так или иначе, пытались попасть в другое время. Попасть сами, чтобы там они ни писали. Хотя бы с помощью своих произведений. Изменить ту реальность, в которой они живут. Кто-то спасал мир, кто-то Россию, но мысль у всех была одна. Слишком кроваво начался для России двадцатый век и слишком бестолково он для нее закончился. Вот и писали авторы свои книги, кто-то лучше, кто-то похуже, с желанием спасти хотя бы одного ребенка, один дом от сожжения, одну семью от убийства, изнасилования, надругательства. Хотели использовать свои знания не для абстрактного «Блага Человечества», а для того, чтобы дед с Великой Отечественной вернулся, а еще лучше вообще бы на нее не ходил. Придумывали различные пути, случайности, приборы или инопланетян, но при этом все равно оставались там, в своем времени. Они придумывали, а я здесь и сейчас, если это конечно не сон. Всего один удар по голове и ты в восемнадцатом году.
После этой мысли я невесело рассмеялся, но, как говорил один мой знакомый, пришла пора определяться. Выбор был, в принципе невелик. Вариант первый — быстро все закончить, благо знаю, где браунинг лежит. Вариант второй — надо работать. Иначе, зачем я столько читал и думал?
«Раз уж я здесь, да еще и являюсь видным большевиком, Председателем Реввоенсовета, соратником Ленина, членом ЦК и так далее и тому подобное, то почему бы мне не попытаться что-то поменять в этой истории?»
Тем более что я давно уже был за красных, а все происходящее не противоречило моим убеждениям.
Обдумывание не заняло много времени. Так как стреляться мне совсем не хотелось, был выбран вариант — работать.
После того как я принял решение, стало много легче. Тем более что я не один. Часть Льва Троцкого, которая была во мне, исправно подсказывала что-то, соответствующее обстановке. А мои знания, да еще помноженные на его знания и опыт — это Сила, которая может горы свернуть.
«А может и пшиком закончиться», — одернул я себя.
Все время пока секретарь не пришел меня будить, я размышлял о том, что я помню о ближайшем времени. В декабре случилось одно очень важное событие. Войска адмирала Колчака, в двадцатых числах декабря, взяли Пермь с громадным количеством различных запасов, что стало серьезным ударом для молодой республики Советов.
Вот именно это надо было попытаться предотвратить.
— Миша, сделай мне чаю, чего-нибудь перекусить и зови командиров на совещание через полчаса, — обратился я к Глазману, вошедшему в купе, и после его ухода, сказал уже себе. — Нечего разлеживаться. Время не ждет.
На совещании, начавшемся через полчаса, я в основном молчал и, слушая доклады, пытался вникнуть в обстановку. Оказалось, что едем мы в Вятку, которая уже три дня как подчинилась Центру, перестав быть отдельной Вятской Республикой. На фронтах было тяжело, единственным плюсом стал уход немцев с Украины, которую теперь надо было занять. На Юге с переменным успехом, шли бои с Донской армией, на Востоке — с Колчаком, который медленно, но верно, продвигался к Перми. Под Уфой шли бои. Красная Армия медленно продвигалась к городу. В Архангельске, Мурманске, Баку, Одессе, Владивостоке находятся силы Антанты, которые помогают контрреволюции.
Потом начали докладывать про выступления казаков, саботаж, восстания крестьян, предательство военспецов, продразверстку, формирование новых частей, производство вооружений, боеприпасов, зимнее обмундирование для армии и еще по множеству проблем.
В общем, положение было достаточно грустное, но при этом, наступать Красная армия умудрялась по всем фронтам и на множестве направлений.
Совещание длилось долго. К его концу у меня уже выработалась концепция дальнейших действий. Я решил, что сейчас необходимо разгромить Колчака. Для этого необходимо было сосредоточить превосходящие силы на Восточном фронте, что могло получиться только в случае замедления темпов наступления или переходом к обороне на других фронтах. Планируя, пока еще в голове, операцию по разгрому Колчака, я начал отдавать распоряжения. Некоторые принятые мною решения тотчас же оформлялись в виде телеграмм и отправлялись для выполнения. Тексты мне в основном подсказывал Троцкий. Особенно он выручал меня в моменты, когда я произносил нечто вроде «системный анализ сложившегося положения, подразумевает следующий алгоритм решения проблемы» и записывающий за мной Глазман и присутствующие на совещании, начинали недоуменно на меня коситься.
Пока телеграфисты стучали, я проанализировал отданные распоряжения, и подумал о том, что, если нужная информация завтра поступит, то можно будет уже принять какой-то определенный план действий в отношении Колчака.
Когда совещание закончилось, было уже поздно.
Я поужинал и лег спать, решив, что, во-первых — утро вечера мудренее, а во-вторых — до завтра все равно ничего не поменяется.
С этими мыслями я и уснул.

Глава 3

5 декабря 1918 года. Вятка. 
В Вятку поезд прибыл около семи утра. Я проснулся в шесть часов, часть неуемной энергии Троцкого видимо передалась мне, я просто не смог спать дальше. Мозг моментально включился в работу, и я начал обдумывать дальнейшие действия. За ночь информация «переварилась» и теперь думалось легче. Чувствовал я себя на удивление прекрасно. Умывшись и одевшись, вызвал секретаря и назначил совещание на семь тридцать утра.
Выслушал срочные доклады и донесения, отдал необходимые указания. В этом мне опять помогала память Троцкого.
После совещания необходимо было ехать на митинг и, что самое главное, выступать на этом митинге.
Я не мог в полной мере полагаться на главный дар Троцкого — способность воздействовать на своих слушателей эмоциональными речами. Я не был уверен, что мне удастся «спуститься к толпам перепуганных солдат, и вылить на них потоки страстного красноречия». Лев Давидович постоянно выступал перед красноармейцами. И не только он, тридцать семь агитаторов, которые его повсюду сопровождали, тоже постоянно выступали на митингах, агитируя войска.
Помочь могло только одно. Я знал, что Троцкий превращал свои выступления в драматические спектакли, которые надолго запоминались солдатам. Ритуал выступлений сложился после Казани и оставался неизменным во время всей Гражданской войны.
Он был таков.
Как правило, Троцкий опаздывал к назначенному сроку своего появления на сцене. Когда беспокойство, вызванное отсутствием оратора, накапливалось до предела, Троцкий врывался на сцену в сопровождении ординарца. В черном кожаном плаще, имевшим покрой офицерской шинели, он быстрыми шагами подходил к краю сцены, резким движением обеих рук распахивал шинель и на мгновение замирал. Сидящие в зале видели в свете лучей красную подкладку шинели, фигуру человека в черной кожаной одежде, выброшенный вперед клок бороды и сверкающие стекла пенсне. Гром аплодисментов и крики приветствий были ответом на эту мизансцену.
Обращение Троцкого к «демоническому», «мефистофельскому» образу отвечало, как он считал, эстетике революции, эстетике беспощадного разрушения старого мира. И в этом он, несомненно, был прав. Это образ импонировал определенным настроениям собравшихся бойцов, отправлявшихся в «последний, смертный бой», чтобы разрушить «весь мир насилья» и уничтожить, соответственно, все, что мешает создать наш новый мир международного братства, в котором кто был ничем, тот станет всем.
Главное с чертовщиной не переборщить.
Основной упор надо делать на русский патриотизм, помнить, что обращаешься к простым красноармейцам, и говорить то, что хотят услышать собравшиеся, простыми словами и превращать настроения собравшихся на митинг красноармейцев в яркие фразы-лозунги.
Говорить надо о тяготах войны и о том, что победа не за горами. Слать почаще проклятия врагам и выражать восхищение мужеством собравшихся бойцов.
Главное чтобы не занесло.
В процессе выступления, чтобы оживить интерес к своей речи, Троцкий мог неожиданно вывести из рядов солдата и, обратившись к нему, заявить: «Брат! Я такой же, как ты. Нам с тобой нужна свобода — тебе и мне. Ее дали нам большевики (показывает рукой в сторону красных позиций). А оттуда (резкий выброс руки в сторону белых позиций) сегодня могут придти белые офицеры и помещики, чтобы нас с тобой вновь превратить в рабов!»
В завершение своих выступлений он требовал, чтобы собравшиеся давали коллективные клятвы на верность Республике Советов. После того как в толпе начинали выкрикивать: «Вперед!», «Умрем за революцию!», Троцкий бросал в толпу клич, например: «На Казань!»
Сегодня нужно добиться: «На Пермь!»
Обязательно нужно лично раздать особо отличившимся солдатам денежные или иные награды. Когда даров не хватало (этот изобретенный Троцким PR-трюк повторялся регулярно), он демонстративно отдавал солдату свой браунинг или иную личную вещь. Рассказы о таких сценах передавались из уст в уста.
Зная сценарий, по которому должно развиваться действо и пользуясь опытом, знаниями и частью энергии Троцкого я надеялся выступить более или менее приемлемо.
Приехав на митинг, я, как и должно было быть по сценарию, опоздал. После того как в сопровождении ординарца я ворвался на сцену, на мгновение наступила тишина, а потом все вокруг взорвалось громом приветствий и аплодисментов. В этот момент я почувствовал мощные эманации толпы и ее бешеную энергетику. Ощущение, которое я испытывал, было как на берегу океана перед штормом. Часть Троцкого, бывшая во мне, бешено рванулась наружу, навстречу этой неукротимой энергии. Рванулась так сильно, что меня покачнуло, и я едва не потерял над собой контроль. Наверное, тот миг и стал бы последним моим мигом в этом времени, но мне повезло, Троцкого в Троцком осталось намного меньше, чем меня, иначе я бы ни за что не смог бы справиться с этим сильнейшим, почти неукротимым напором. Льву Давидовичу просто не хватало сил подмять меня. Несколько секунд мы боролись, выясняя, кто же из нас главнее, потом он отступил. Не уверен, что это была моя окончательная победа, во всяком случае, первый раунд остался за мной. Этот же рывок сознания Троцкого, взбаламутивший мою психику, открыл во мне доселе неизвестную грань моего сознания. Я не просто почувствовал энергию толпы, я увидел, что передо мной не просто толпа каких-то людей, собравшихся на митинг. Передо мной был живой организм, живущий по своим законам и правилам, я чувствовал его энергетику и видел возможность стать его частью. Стать его мозгом и добиться того, чтобы этот сгусток энергии двигался в нужном мне направлении.
Аплодисменты уже стихли, но пауза не успела затянуться, но я не дал толпе митингующих разрушить единство своего «организма». Вскинув руки, я воскликнул.
— Товарищи!
Красноармейцы, рабочие, крестьяне, солдаты, мастеровые!
Товарищи!
Вы все мои товарищи!
В этот тяжелый час, когда проклятые империалисты, недобитые золотопогонники и проклятые царские прихвостни, рвутся к сердцу нашей Революции, мы должны все как один встать на защиту республики Советов! Вашей Республики!
Республика в опасности!
Эти наймиты Антанты, из последних сил пытаются дотянуться до горла нашей Революции!
Неужели мы с вами позволим им это?!
Неужели все, за что мы боролись и погибали, окажется напрасно?!
Неужели все, что Вы завоевали, придется отдать назад поганым помещикам, капиталистам и офицерью?!
Толпа закричала.
С одной стороны неслось, — Пошли они к черту! — С другой, — Не дадим! Не позволим!
Центр раскачивался медленно, тогда я обратился к стоящему напротив меня рыжему средних лет солдату.
— Вот ты, Брат, как тебя зовут?!
Солдат оглянулся, но я уже шел к нему.
— Я? — переспросил он.
— А кто же еще, конечно ты! Так как величать тебя солдат?! — я вывел солдата к трибуне. Когда его папаха показалась над толпой, все затихли и стали слушать с необычайным вниманием. Люди вслушивались в каждое произнесенное слово и шикали на тех, кто своими разговорами мешал им.
— Андрон я. Селивановы мы, — назвался солдат.
— Откуда ты родом, товарищ Селиванов?
— Так из омских мы будем, — ответил солдат.
— Брат, ты же домой идешь? А дома у тебя хозяйство, скотина! Большевики Свободу тебе дали, Землю тебе дали, возделывай, не хочу, а навстречу тебе идет Колчак со своими прихвостнями из империалистов, кровопийц и офицеров и хотят у тебя землю забрать, а самого тебя и семью твою опять рабами. Неужели Ты позволишь им сделать из тебя раба и отобрать твое, кровное?!
— Нет, не дам, — солдат покраснел и закричал, — Не дам!
— И я не дам! — крикнул я толпе. — Есть тут такие, кто позволит белым офицерам сделать из себя раба?!
Теперь выкрики отовсюду. Из толпы кричали, — Не позволим! Не дадим!
Я поднял руку. Крики стали тише. Красноармейцы внимательно слушали меня.
— Братья!
Революция в опасности!
Я знаю, что все вы устали от войны, но осталось совсем немного!
Еще одно последнее усилие и мы закончим эту проклятую войну!
Мы уничтожим недобитых угнетателей!
Мы должны грудью встать на защиту Революции, на защиту наших детей, на защиту нашей земли!
Пермь в опасности!
Все на защиту Перми!
Умрем за Революцию!
В толпе закричали, — Вперед на защиту Перми!
Люди подхватывали клич, рев становился все громче.
Тогда я очень громко, стараясь перекричать этот гул, воскликнул.
— Я требую, что бы все вы принесли клятву верности революции!
Коллективную клятву верности!
Умрем за Революцию!
Люди в едином порыве закричали.
— Клянемся! Умрем за Революцию!
— Вперед на защиту Перми! — кинул я клич.
Толпа подхватила и понесла его как знамя революции, за которое все эти люди собрались умирать.
Спускаясь с трибуны, я понял, почему Лев Давидович так любил выступать на митингах. Если уж я получил громадный запас энергии и эмоций, то он, скорее всего, получал удовольствие от выступлений и энергетики толпы, сродни сексуальному.
Потом была раздача денег и наград отличившимся бойцам. Наград как всегда не хватило на всех, и я подарил свой очередной браунинг, причем тому самому рыжему солдату.
Легенды должны жить даже, если они уже умерли.
5 декабря 1918 года. Вятка. Митинг. 
После того как Троцкий раздал награды и уехал с митинга, красноармейцы обступили обласканных Предреввоенсовета бойцов. Особенно все хотели посмотреть на браунинг, подаренный рыжему Андрону. Селиванова обступили со всех сторон и просили показать пистолет. Некоторые бойцы протягивали руки, желая потрогать подарок Троцкого.
Солдат не привык к такому вниманию, но не сопротивлялся, понимая, что иначе и быть не может.
Родом Андрон был из деревни Лежанка, что недалеко от Омска. Ему было лет около сорока, он сам точно не знал, но никак не меньше тридцати пяти.
Он воевал с 1914 года и сейчас, устав от войны, от тревог и сомнений, хотел поскорее попасть домой. Он ехал с фронта уже год и никак не мог добраться до родной деревни. Его носило по европейской части России как сухой листок, перемещения которого зависят от силы и направления ветра. Сейчас этот ветер опять сильно подул и хорошо, что в нужную солдату сторону.
Всей душой он стремился домой, к своей земле, жене, детям. Стремился уже давно.
Еще в пятнадцатом году он перестал понимать, за что он воюет, зачем умирают его товарищи и почему он должен убивать кого-то непонятно за что, вместо того чтобы сеять хлеб и растить детей. Теперь он уже не знал, что у него получается лучше — стрелять или сеять, но для того чтобы понять это, ему необходимо было оказаться дома.
Вот он и продвигался постепенно в нужную сторону.
После того как вокруг все закричали: «На Пермь!», он даже обрадовался. Селиванов не думал о том, что его могут убить или ранить, к этому он настолько привык, что даже мыслей таких не возникало. Он, как и его товарищи, уже давно свыкся с мыслью о смерти и вообще перестал думать о таких пустяках. Его больше взволновало то, что Пермь находится в нужной ему стороне.
«Это хорошо, что Пермь, — думал Андрон, — Мне в аккурат по дороге, а там придумаем чего-нито. Где наша не пропадала? Опять же на поезде — это не пешкодралом, сапоги чай не казенные».
Сапоги у него тоже с собой были, в мешке. Он их таскал уже года два. Берег, собираясь надеть, только подойдя к своей деревне. Единственное, что его немного смущало, когда он думал про то, как войдет в деревню в этих новых, «блестючих» сапогах, было то, что это могло быть зимой, а морозы могли стоять крепкие. Но, думать об этом уже само по себе было приятно, и так грело солдатскую душу, что Селиванов про себя уже решил, что сапоги он точно наденет, пусть даже и зимой. Вот только надо, на такой случай, валенки подходящего размера найти, чтобы нога и в сапоге помещалась.
Наконец ажиотаж вокруг Андрона закончился и солдаты всей гурьбой отправились получать довольствие и боеприпасы. Необходимо было готовиться к погрузке в эшелоны. За всеми этими делами Селиванов совершенно забыл и о Троцком с его речью, о том, что его скоро повезут умирать, о самой своей клятве умереть, думал он только об одном — что скоро он будет еще ближе к дому.
5 декабря 1918 года. Вятка. Штаб Троцкого. 
Вернувшись в свой штаб-поезд, я собрал очередное совещание.
Пока докладывали запрошенные мною вчера данные, я обдумывал идею, пришедшую в голову еще вчера вечером. Идея состояла в том, что необходимо прекратить наступление на Южном фронте и снизить темпы наступления на Западном. Нужно укрепить занятые позиции и, неожиданно для противника перебросив силы на Восток, попытаться разгромить Колчака.
Насколько тот Троцкий помнил, в настоящий момент у него в распоряжении было около пятидесяти тысяч активных штыков и сабель на всем фронте.
На данный момент необходимо было убедить Ленина в возможности полного разгрома Колчака и белочехов, в необходимости остановить наступление, точнее его попытки на всех фронтах, и, перейдя к обороне, начать решать проблемы постепенно, а не нахрапом, как это делалось сейчас. Главным недочетом была разрозненность операций по многим направлениям, что неминуемо влекло дробление сил по всему фронту и отсутствие их на важнейших направлениях в решительный период борьбы. Так, в настоящее время на этом фронте ведутся операции в направлениях пермском, кунгурском, красноуфимском, бирском, уфимском, стерлитамакском, бугурусланском, оренбургском, николаевском, уральском, александрово-гайском. Такое ведение операций заставляет дробить достаточно крупные силы, на 10–12 участков, то есть быть всюду слабыми и это несмотря на сравнительно малую численность и мощность противника. Отсюда — скоротечный успех на второстепенных направлениях и тяжелые неудачи — на главных участках фронта.
Это притом, что на Восточном фронте в настоящее время было сосредоточено пять армий общей силой восемьдесят пять тысяч штыков, что составляет около 35 % всей Красной Армии. Судя по численности и мощности противника, казалось бы, крупных неудач не должно быть.
Было очевидным, что были допущены стратегические просчеты при планировании всей кампании на Восточном фронте.
У Троцкого перед Колчаком теперь было преимущество. Я-то знал, что за направление главного удара белогвардейцы приняли Пермь, где они сконцентрировали практически все ударные силы. На остальных направлениях колчаковцы перешли к активной обороне для обеспечения успеха своего наступления.
Необходимо было переиграть Колчака, заставить его втянуться в ловушку и после этого разгромить. Для этого необходимо было принимать срочные меры, так как насколько припомнилось, Пермь была взята 24 декабря. Вот к этому моменту и необходимо готовиться.
Я решил, что необходимо перестать дробить силы, пытаясь догнать всех возможных зайцев. Это губительно, так как такая практика только увеличивает потери и не несет никакого результата. Например, сейчас Колчак жертвует Уфой и гипотетически Оренбургом, для того чтобы захватить Пермь и вырвать из наших рук инициативу. Правильно делает.
Пора и нам перенимать нормальную стратегию и тактику. Наступления с концентрацией всех возможных сил на направлении главного удара. На остальных направлениях, как второстепенных, боевые задачи должны ограничиваться лишь обороной главнейших путей и пунктов. Такой план операции даст возможность сосредоточить превосходящие силы на главных направлениях и снять часть сил с других участков фронта с целью образовать из них достаточно сильный резерв командующего фронтом, без которого нельзя ни развить успех, ни дать отпор противнику. Приостановка действий на некоторых направлениях необходима также для восстановления боеспособности многих частей, расшатанной осенними и зимними боями и походами.
Кроме того, зима — самое удачное время для выполнения подобного плана. Зимний характер войны сгруппировал активные действия как наши, так и противника в районе железных дорог и проездных трактов. Это обстоятельство, с одной стороны позволяет достаточно успешно противостоять атакам в обороне, с другой — не мешает, при подавляющем перевесе наступать, что и доказывают действия Колчака в настоящий момент.
Обдумав все это, я запросил справку о наличии сил расположенных внутри Республики и свободных для использования на Восточном фронте.
Получалось, что готовы к переброске следующие части:
1. Восьмая стрелковая дивизия, силою до 12 тысяч штыков;
2. Сводная дивизия из частей Одиннадцатой стрелковой и Четвертой Петроградской дивизий, 4 полка, силою до 6 тысяч штыков;
3. Вторая стрелковая дивизия, силою до 14 тысяч штыков;
4. Третья стрелковая дивизия, силою до 10 тысяч штыков;
5. Пятая стрелковая дивизия, силою до 13 тысяч штыков;
Итого могут быть перевезены в район сосредоточения пять дивизий или сорок пехотных полков, общей численностью до пятидесяти пяти тысяч штыков.
Кроме того, непосредственно в распоряжение Третьей армии могут быть переброшены два полка, сейчас находящимися на охране Воткинска и Ижевска, два полка сформированные из двух запасных батальонов Второй армии, находящихся в Сарапуле и Вятских Полянах. Кроме того, усилить Третью армию можно вооружением тех запасных частей, коими она располагает.
Теперь еще и в Вятке и Вятской губернии можно набрать по мобилизации и добровольцами десять-пятнадцать, а то и все двадцать тысяч штыков для обороны Перми и пополнения обескровленных частей Третьей армии.
«Все равно маловато, — думал я. — Добровольцы — это хорошо, но много их не будет. В лучшем случае пять-десять тысяч. Надо проводить в Вятке мобилизацию и просить центр о срочной переброске в Пермь еще пары полков. Необходимо обязательно удержать Кунгур. Что еще можно сделать?»
Была и еще одна проблема. Лев Давидович Троцкий и военные специалисты его Наркомата существовали в разных плоскостях. Это необходимо было менять. Менять срочно.
Неожиданно мои мысли приняли несколько другое направление.
Я вспомнил о Сталине и обрадовался. В этом мире был человек, о котором было точно известно одно — если нужно, Сталин справится. Лучшей кандидатуры для организации обороны города было не придумать. Также можно и Дзержинского вызвать в Пермь, там есть с кем бороться. Ведь в достаточно большой мере город был сдан именно бывшими офицерами-военспецами, которые подняли мятеж так своевременно, как будто знали, что через два-три часа белогвардейцы будут уже на окраинах города.
Я еще некоторое время раздумывал, а потом принялся диктовать телеграммы.

Депеша.
6 декабря 1918 года.
Все шифром.
Председателю Совнаркома РСФСР В.Ульянову (Ленину). Москва. Кремль.

Восточный фронт в опасности!
Положение складывается пиковое!
Стойко дерутся и гибнут старые добровольческие полки.
Части устали от непрерывных боев.
Дальнейшее продвижение превосходящих сил белогвардейцев на направлении главного удара Екатеринбург — Пермь создает угрозу последней.
Несомненно, что основное направление удара белогвардейцев — Екатеринбург — Пермь — Вятка с целью установить скорейшую связь с десантом Антанты, наступающим со стороны Архангельска.
Пермь в опасном положении!
По оперативным донесениям 3-й армии я заключил, что там полная растерянность верхов, предложил сменить командование. Есть ряд сообщений из-под Перми о катастрофическом состоянии армии и о пьянстве.
Предприняты следующие меры:
1. Вацетису даны указания об энергичном подкреплении Перми и Урала. Не менее двух дивизий для Урала.
Абсолютно необходимо срочно перекинуть из России в распоряжение командарма третьей армии в Пермь, по крайней мере, три совершенно надёжных полка. Прошу ЦК поставить этот вопрос на особый контроль.
2. Каменеву даны указания об особом внимании к Кизеловскому району Перми, снабжающему углём заводы и всю железную дорогу. О необходимости посылки туда подкреплений немедленно и оказания помощи третьей армии силами второй армии.
3. Непосредственно в Пермь уже сейчас перебрасываются два полка советской бедноты из Питера, усиленные артиллерией и пулеметами.
4. Командующим третьей армией назначен товарищ Лашевич.
5. Уральский областной комитет партии проводит мобилизацию на фронт лучших коммунистов.
6. Лично занимаюсь подготовкой контрудара силами пятой армии на Уфу и формированием частей для обороны Перми.
Кроме того, из Перми есть сообщения о подпольной офицерской организации, готовящей мятеж.
Это вызывает тревогу, поскольку в настоящее время среди командиров частей более семисот бывших офицеров — военспецов.
В связи, с чем необходимо:
1. Срочно перекинуть из России в распоряжение командарма третьей армии, по крайней мере, три совершенно надёжных полка.
2. Срочно зимнее обмундирование и продовольствие.
3. Срочно навести порядок в третьей армии. Устранить примазавшиеся классово чуждые элементы.
4. Срочно обязать Всероссийское бюро военных комиссаров довести состояние политико-воспитательной работы в Третьей армии до удовлетворительного уровня.
5. Срочно улучшить материальное снабжение армии, явно недостаточное в настоящее время.
6. Усилить работу советских и партийных организаций в ближайшем тылу 3-й армии.
Поэтому настоятельно прошу ЦК:
1. Поставить указанные вопросы на особый контроль.
2. Командировать тов. Сталина в Пермь для организации обороны города, как надежного товарища, не боящегося трудностей практика, прекрасного организатора. Наделив его чрезвычайными полномочиями ЦК партии и Реввоенсовета Республики. Со своей стороны обещаю всемерную поддержку в его, столь нужной в этот грозный для Революции час, работе.
3. Командировать тов. Дзержинского в Пермь для организации проверки сообщений об организованном белогвардейском подполье в Перми и среди командиров третьей армии, с группой работников ВЧК, для пресечения и ликвидация контрреволюции и саботажа.

Предреввоенсовета Троцкий. Вятка.

Глава 4

6 декабря 1918 года. 
Москва. Кремль. Кабинет В.Ульянова-Ленина. 11:00. 
Владимир Ильич после очередного прочтения депеши Троцкого о состоянии дел на Восточном Фронте пребывал в сильнейшей задумчивости. Он сидел, глядя на, лежавший перед ним на столе, листок с текстом депеши Троцкого и нервно барабанил пальцами по столу.
Это не значит, что Ленин думал о том, надо или нет принимать во внимание полученную информацию и проводить указанные Троцким мероприятия.
Он уже отдал все необходимые распоряжения для проведения этих мероприятий. Уже довел содержание депеши до сведения всех заинтересованных лиц на срочно проведенном внеочередном заседании ЦК партии. Уже летели телеграммы и курьеры. Срочно назначенные ответственные работники Наркоматов уже начали проводить решения ЦК в жизнь. Все уже знали, что вопросы Восточного фронта и особенно Перми, взяты на особый контроль ЦК и промедление и недосмотр в этих вопросах автоматически означает близкое знакомство с ВЧК по обвинению в саботаже и контрреволюции. Все это за неполных два с половиной часа.
Ленин всегда быстро работал и думал. Энергии у Ленина хватало на все и это несмотря на недавнее тяжелое ранение и болезнь. Некоторые товарищи иногда шутили по этому поводу, говорили, что «Ленин работает тем быстрее и лучше, чем хуже положение и чем сильнее цейтнот».
Хотя сейчас это была уже не та энергия, что в семнадцатом. Сейчас он уже иногда заставлял себя быть энергичным и оттого стал еще более нервным и раздражительным, что видели все. Стал более вспыльчивым и подозрительным, чего он старался не показывать. Подозрительность и недоверчивость, так же как и беспринципность вообще были присущи Владимиру Ильичу, но сейчас, после того как он на некоторое время оставил ЦК и Партию без своего присмотра, особенно.
Товарищи по партии очень резво бросились набирать себе авторитет, один Троцкий чего стоит, а некоторые и делать свой маленький гешефт. Из Ленина фактически уже получилась партийная икона. Его вознесли на пьедестал, где он и продолжил теоретизировать. Практической работой занимались другие товарищи. При этом Ленин старался держать «руку на пульсе» происходящего. Он прекрасно понимал, что стоит ему немного ослабить хватку и все закончится анархией. Кроме того, Владимир Ильич чувствовал, что серьезно болен и что он уже не успевает сделать все задуманное. Но от этого работы меньше не становилось, склоки в ЦК и в самой партии продолжались, экономика разрушалась не просто стремительно, а катастрофическими темпами. Положение на фронтах продолжало быть угрожающим. Он и так раздал ближайшим товарищам, в «кормление», наркоматы, где каждый из наркомов решал все вопросы сам. Над ними председателем ВЦИК поставили Свердлова. Яков Михайлович должен был осуществлять контроль.
Фактически получилось так, что каждый начал «тянуть одеяло на себя» и периодически только вмешательство Ленина спасало от открытых и острых конфликтов между наркомами. Правда, не всегда. Троцкий и Сталин тому пример.
Периодически он думал, что последнее покушение на него устроил кто-то из соратников. Но вот кто из них — было совершенно непонятно. Еще он иногда думал о том, что «товарищи по партии», в случае удачного на него покушения, с большим бы удовольствием сделали бы из него главного мученика за дело революции и, построив для его тела, что-то вроде египетской пирамиды, вернулись бы опять к склокам и гешефтам.
Ленин нервно усмехнулся, взял стакан с чаем, но не отпил, а, вернувшись к предмету своих размышлений, вернул стакан на поднос.
Сейчас Владимир Ильич ждал Сталина, которого попросил зайти к себе после совещания в Наркомате по внутренним делам для личной беседы перед поездкой в Пермь.
А подумать действительно было о чем.
Полученная депеша по своему содержанию была настолько нехарактерна для «Трибуна и Льва Революции», что Ленин поначалу заподозрил обман. Настолько, что даже лично позвонил Троцкому. Но тот, ничуть не удивившись, подтвердил факт отправления депеши и попросил всеми силами содействовать скорейшему проведению указанных мероприятий, при этом несколько раз употребив слова «архиважно» и «архисрочно», что заставило Ленина задуматься всерьез.
«Все верно и своевременно, — размышлял Ленин. — По крайней мере, на первый взгляд. И анализ сложившейся обстановки, и замечания по выявленным недочетам, и предлагаемые меры по исправлению положения, но почему он просит прислать именно Сталина?»
Вот это самое «НО» и беспокоило Ленина.
Отношения Сталина и Троцкого в ЦК ни для кого не были каким-то секретом. После царицынского скандала они с трудом переносили друг друга, и только вмешательство Ленина, ценившего и того и другого, предотвратило открытый конфликт. И тут такой пассаж, да еще и обещание полной поддержки со стороны Троцкого.
«Странная депеша, — думал Ленин. — Очень странная. Какая муха укусила Льва? Совсем на него не похоже. Что же он задумал? Опять они там перегрызутся и что тогда делать? Сталин, Дзержинский и Троцкий. Может они что-то затеяли за моей спиной? Что именно? И почему в этом случае он их в Пермь вызывает, а не сам едет в москву? Совершенно непонятно».
Вокруг этого и вертелись мысли Ленина последние три часа. Ничего путного придумать он так и не смог. Не то что путного, а хотя бы логичного. Именно это и смущало вождя, который с уверенностью мог сказать, что уж он-то знает товарища Троцкого как облупленного и может предсказать любые его действия. Сейчас это не получалось. Да и сама депеша была скорее похожа на отчет сухого, логичного прагматика Сталина, нежели на обычные реляции Льва Давидовича.
Кроме всего этого сильно разболелась правая рука, а ему еще сегодня писать и писать.
Ленин, болезненно кривясь и чертыхаясь, начал разминать болевшую руку. Боль постепенно уходила и Владимир Ильич смог вздохнуть с облегчением.
Успокоившись, вождь снова задумался о Сталине и Троцком, невольно начав их сравнивать. Получалось не очень. Сравнить «Сталь» и «Огонь» вообще сложно.
Иосиф и Лев с одной стороны кардинально различались, с другой — прекрасно дополняли друг друга.
Невозмутимый, педантичный, исполнительный и суховатый Коба, на первый взгляд сильно проигрывал Льву. Тот был истинным «Пламенем Революции» и ее «Трибуном». Горячий, резкий, очень вспыльчивый Троцкий, с его громадной харизмой и мощнейшим даром убеждения, необыкновенной энергетикой, выглядел настоящим революционером, «Робеспьером Русской Революции». На этом фоне Иосиф Виссарионович был незаметным скромным серым пятнышком рядом со «Светилом».
Авторитет и популярность Льва были громадными, особенно в рядах солдат и матросов. Об этом знали все. Сталин тоже набирал себе вес, но не популярность. Не быстро. Он оказался неоценимым помощником Ленину в решении практических задач. В партии открыто поговаривали, что Коба — протеже и человек Ильича.
Такая смесь изо льда и пламени, тандем Троцкого и Сталина, очень беспокоила вождя. Ситуация могла стать взрывоопасной, а Лев еще и Дзержинского просит ему прислать. Юзеф отлично сработался со Сталиным, но его «демоническое» стремление навести везде и всюду революционный порядок, причем в основном карательными мерами, иногда очень напрягало.
Дзержинского панически боялись не только простые люди или саботажники и контрреволюционеры, его опасались и соратники по партии и достаточно сильно, если учесть участившиеся в последнее время попытки лишить «Рыцаря Революции» и его чекистов, чрезвычайных полномочий и права расстреливать на месте по приговору «троек». Фактически, без суда и следствия.
Ленин пока противился таким попыткам, не порицал их прямо, но и не давал хода, хотя товарищ Юзеф и сам признавал, что некоторые несознательные чекисты злоупотребляют своим положением. Однако Феликс Эдмундович строго следил за чистотой рядов ЧК и, при наличии доказательств, действовал быстро и жестоко. Чрезвычайные полномочия Дзержинского позволяли контролировать достаточно буйную партийную вольницу и поэтому лишаться такого рычага воздействия на соратников по партии, Владимир Ильич не собирался. Пристрастие Феликса к «балтийскому чаю» и вообще кокаину особенно с тех времен, когда в 1917 году во всех аптеках Питера был конфискован весь кокаин и спирт, было единственным, что действительно беспокоило Владимира Ильича. Поговаривали, что именно Дзержинский и был автором рецепта «балтийского чая».
Иногда Владимир Ильич опасался, что Феликс Эдмундович в какой-то момент сорвется, как бывало с его чекистами, но Юзеф держался. Он стал очень нервным, дерганым, подозрительным и иногда неадекватным. Эта неадекватность прорывалась только в отношении врагов Революции, при расстрелах и допросах. В абсолютной верности Железного Феликса можно было не сомневаться. Его воля действительно была «железной».
Троцкому необходимо было очень сильно поступиться своими амбициями, чтобы вызвать именно эту пару себе в помощь. Они не дадут ему сесть себе на шею, а с такими полномочиями как у них, в некоторые моменты смогут отдавать приказы Льву Давидовичу и он не может этого не понимать.
В том, что эта троица, при условии что Троцкий и Сталин не разругаются, способна решить практически любую проблему и справиться с практически любой ситуацией, вождь не сомневался. Но, зная Льва Троцкого, Владимир Ильич опять начинал сомневаться и его размышления шли по кругу, что его уже начало раздражать. Поэтому он очень обрадовался возможности перестать мучить себя этими мыслями, когда ему доложили, что на прием пришел товарищ Сталин. Владимир Ильич даже вздохнул с облегчением. Пора раздумий прошла, пришло время действовать.
6 декабря 1918 года. 
Москва. Кремль. Кабинет Ленина. 11:10. 
— Разрешите войти, Владимир Ильич? — спросил открывший дверь кабинета Сталин.
Ленин вскочил из-за стола, улыбнулся и, подойдя к вошедшему Иосифу Виссарионовичу, порывисто протянул руку для рукопожатия.
— Проходите, проходите, батенька. Садитесь в кресло, — быстро проговорил Ленин. Затем он крикнул, появившейся за спиной у Сталина, секретарю.
— Лидия Александровна! Чайку нам с товарищем Сталиным сделайте, голубушка! — Ильич присел в тяжелое кресло напротив Иосифа Виссарионовича, — Как прошла встреча с Дзержинским?
Сталин уже открыл свою папку, поэтому сразу начал докладывать.
— Хорошо прошла, Владимир Ильич. С товарищем Яцеком договорились о взаимодействии, обсудили ситуацию. Дзержинский считает, что в Перми готовится белогвардейское восстание. Поэтому он полагает необходимым взять с собой в Пермь не только чекистов Москвы, в помощь местной чрезвычайной комиссии, но также выслал указания в Нижний Новгород, Тверь, Рязань и Тамбов о необходимости срочно командировать представителей ЧК этих городов. Железнодорожный отдел ВЧК разрабатывает план перевозок. Договорились о том, что Дзержинский выедет в Пермь сегодня ночью, крайний срок — завтра — восемь утра.
— Он успеет подготовиться в срок?
— Обязан справиться, Владимир Ильич.
— Чем еще мы можем помочь пермским товарищам?
— Тридцать пулеметов выделит Московский арсенал. Пулеметные команды сформируем из курсантов московских пулеметных курсов и бойцов, формирующегося второго революционного полка, из его же состава Вацетис выделил девятьсот проверенных, подготовленных бойцов, больше нет. Бойцы готовятся к погрузке. С Вацетисом я уже переговорил.
— Какое у него мнение о ситуации?
— Сложно сказать, что он думает. Говорит, что Троцкий позвонил, ругал его за медлительность, грозил расстрелом по обвинению в саботаже, если Вацетис архисрочно не вышлет подкреплений на Восточный Фронт и в Пермь особенно и немедленно.
— Даже так?
— Не знаю, что ему Троцкий по телефону сказал, но Вацетис напуган так, что уже отдал все распоряжения о погрузке и отправке в Пермь двух полков советской бедноты из Питера, усиленных орудиями и пулеметами.
Ни Ленин, ни Сталин не могли даже подумать, что Троцкий напугал военспеца Вацетиса именно Сталиным, который был всем известным противником использования военспецов, поэтому Вацетис и не передал Сталину полное содержание разговора.
— Архиинтересно. А вот и чай нам принесли, — Ленин повернулся к двери.
— Спасибо, Лидия Александровна, — Владимир Ильич помог Фотиевой поставить поднос на стол. — Не соединяйте меня пока ни с кем, голубушка. Только с Троцким, если позвонит.
— Хорошо, Владимир Ильич, — ответила секретарь. — Еще будут какие-нибудь распоряжения?
— Пока не будет. Спасибо, — после этих слов Ленин повернулся к Сталину. — Пейте чай, Иосиф Виссарионович, сахар не забудьте положить.
Они некоторое время пили чай. После небольшой паузы Ильич спросил, — Что еще Вы намерены предпринять, батенька?
— Владимир Ильич, все распоряжения отданы. Вечером начнется погрузка войск, припасов, имущества, надо проконтролировать. Надеюсь выехать в ночь вместе с Дзержинским. Крайний срок — завтра — восемь утра.
— А Вы успеете, голубчик, задача архисложная? — улыбнулся Ленин.
— Обязан успеть, Владимир Ильич, — без тени улыбки ответил Сталин.
«Это хорошо, что он не улыбнулся. Коба уже в Перми, организует оборону», — про себя подумал Ленин. Вслух же он сказал, — Хорошо, Иосиф Виссарионович. Я очень надеюсь на Вас и на Дзержинского. Особенно на Вас. Постарайтесь как можно скорее вникнуть в обстановку. При необходимости телеграфируйте мне лично.
— Конечно, Владимир Ильич. С оперативными донесениями ознакомлюсь в дороге, но думаю так. Если Троцкий действительно угадал замысел Колчака, то у нас будет хороший шанс разгромить белогвардейцев, — Сталин немного подумал. — Разрешите идти? — спросил он, приподнимаясь в кресле, и услышал в ответ.
— Подожди, Коба.
Сталин сел. Начинался серьезный разговор. Причем личный. Ленин, в отличие от других соратников по партии, называл его этим псевдонимом очень редко, только тогда, когда говорил ему то, что должен знать только Сталин.
Владимир Ильич, прищурившись, посмотрел на Сталина и после короткой паузы быстро спросил.
— Коба, тебя не удивила депеша Троцкого?
— Удивила, Владимир Ильич.
— Чем же, голубчик? — Ленин нервно принялся стучать пальцами по столу.
— Не похоже на его депешу, не его стиль. Никогда он так не писал, даже во время провала в Царицыне.
— Это ты, Коба верно подметил. Совсем не похоже. Что говорят про Льва после заседания ЦК?
Владимир Ильич пристально посмотрел на Сталина. Тот понял, что это один из самых главных вопросов.
— Говорят, что сегодня или завтра будет катастрофа. Троцкий перепугался и в панике не знает что делать. Иначе как объяснить, что вызывает он именно меня. Он же меня ненавидит, и терпеть не может, особенно после Царицына.
— Все верно и что думаешь об этом ты, Коба? Подходит версия?
— К Троцкому не подходит. Не знаю, что думать. Владимир Ильич, это не похоже на боязнь катастрофы, скорее, это попытка ее избежать. Продуманная попытка. Про то, что он меня терпеть не может, правильно говорят. Про ненависть тоже верно. Странная история.
— Вот так и я думаю, Коба. Странная ситуация, — Ленин встал, прошелся по кабинету. — Ты присмотрись там, голубчик, внимательно присмотрись. Послушай, что он будет тебе говорить. Сам не рвись встречаться с ним, но, когда вызовет, не медли. Скорее всего, он попытается тебя переманить, предложив пост своего заместителя и таким образом купить тебя и подмять.
Сталин слушал очень внимательно. Убедившись в этом, Ленин продолжил.
— Другой вариант таков. Ситуация действительно катастрофична и он хочет таким образом свалить на тебя и на Юзефа все будущие неудачи. Это ослабит и твои и мои позиции в партии. Будь очень внимателен, Коба.
Ленин замолчал на какое-то время.
— Мне будет очень неприятно, если ты меня предашь, Коба, — нервно добавил после небольшой паузы.
— Я понял Вас, Владимир Ильич. Буду держать Вас в курсе происходящего. Можете на меня положиться.
— Отправь ему шифрограмму о проделанной работе и посмотри, что и как он ответит. Копию пришли мне лично.
— Обязательно, Владимир Ильич.
— Вот теперь все, Иосиф Виссарионович. Вы можете идти. Вам еще архимного нужно сделать, — улыбнулся Ленин. — Я Вас задерживаю, батенька. Это нехорошо. Желаю Вам большой удачи, товарищ Сталин.
Сталин встал и пожал, протянутую ему руку вождя.
— Спасибо, товарищ Ленин. Удача мне понадобится.
Когда Сталин вышел Владимир Ильич еще несколько минут задумчиво смотрел на, закрывшуюся за ним, дверь. Ему было очень неспокойно и опять начала болеть рука.
Вошла секретарь, которая сообщила, что пришел Каменев.
«Ну что же, — подумал Ленин. — Надо принять председателя Моссовета. Пора в работу».
— Просите, Лидия Александровна, — сказал он Фотиевой.

Переписка и документы 

6 декабря 1918 года
Совет Народных Комиссаров.
Мандат И.В. Сталина:
«Член Совета Народных Комиссаров, Народный комиссар Иосиф Виссарионович Сталин, назначается Советом Народных Комиссаров общим руководителем обороны города Перми и Пермской губернии, облечённым чрезвычайными правами. Все силы третьей армии Восточного Фронта, штабы и начальники местных и областных революционных отрядов, местные и областные совнаркомы, реввоенсоветы, совдепы, ревкомы, железнодорожные организации и начальники станций, организации торгового флота, речного и морского, почтово-телеграфные и продовольственные организации, все комиссары и эмиссары обязываются исполнять распоряжения тов. Сталина».
Председатель Совета Народных Комиссаров
В. Ульянов (Ленин)

6 декабря 1918 года.
Депеша.
Все шифром.
Вятка или по месту нахождения Троцкого.

Вашу шифрованную депешу получил.
Сознаем Ваше положение и степень опасности.
Меры, предпринятые Вами, ЦК одобряет.
Меры, указанные для скорейшего исполнения, предпринимаются.
Все вопросы, связанные с обороной Перми, взяты на контроль ЦК.
В Ваше распоряжение, для организации обороны города, командируются тов. Сталин и Дзержинский, наделенные чрезвычайными полномочиями ЦК.
Прошу ввести их в курс дела и оказать всемерную поддержку.
Прошу подтвердить полномочия тов. Сталина соответствующим мандатом Реввоенсовета.
Чем еще может помочь Центр?
Какие еще меры предпринимаются?
Прошу держать ЦК и меня лично в курсе происходящего.

Ленин.

6 декабря 1918 года.
Депеша.
Все шифром.
Вятка или по месту нахождения Троцкого.

По поручению ЦК без промедления выезжаю в Пермь сегодня ночью, крайний срок — завтра в восемь утра.
Предпринятые меры:
1. Дзержинский проинформирован. По готовности выедет в Пермь сегодня ночью, крайний срок — завтра — восемь утра.
2. Железнодорожный отдел ЧК разрабатывает план перевозок.
3. Один бронепоезд завтра выходит из Нижнего Новгорода, второй — будет готов через неделю.
Сейчас в ремонте.
4. Пермский автобронеотряд будет сформирован в течение недели.
5. Выделено тридцать пулеметов. Пулеметные команды формируются. Прибудут со мной.
6. Девятьсот бойцов, выделенных Вацетисом, также прибудут со мной.
7. Вацетис уже отдал распоряжения о формировании частей, о немедленной их погрузке по готовности и отправке в Пермь и в Третью армию.
8. Сегодня вечером начнется погрузка войск, припасов, имущества.
9. Ситуация взята на контроль ЦК и лично Лениным.
Прошу:
1. Проинформировать меня о текущем состоянии дел на фронте.
2. Постоянно держать меня в курсе ситуации.
3. Сообщать мне лично обо всех изменениях положения.
4. Оказать поддержку в деле обороны Перми.

Сталин. Москва.

6 декабря 1918 года.
Телеграмма.
Все шифром.
Уполномоченному ЦК и РВС Сталину. Москва.

Прошу до девятого декабря, крайний срок, прибыть в Пермь для обсуждения текущей обстановки и получения соответствующего мандата Реввоенсовета.

Троцкий. Вятка.

Глава 5

8 декабря 1918 года. Пермь. 
Телеграмму Троцкого Сталин получил уже в пути. Когда поезд остановился на пермском вокзале, и он, вместе с Дзержинским, спустился из вагона, их ждал порученец Предреввоенсовета, которого сопровождал латыш-ординарец. Отрапортовав, порученец пошел чуть впереди Феликса Эдмундовича и Иосифа Виссарионовича, а ординарец двинулся перед ними всеми, показывая дорогу.
Сталин был спокоен, он видимо ожидал и такой ситуации. Дзержинский явно был удивлен и несколько озадачен.
«Еще бы, — мимолетно подумал Сталин, посмотрев на Феликса Эдмундовича и усмехнувшись про себя. — Когда это было, чтобы Троцкий проявлял такую заботу о ком-либо? Надо же».
Если Троцкий и хотел произвести впечатление на Сталина этим жестом, то у него не получилось. Факт наличия личного порученца отложился в памяти, но не более того.
Сталин был занят. Причем уже довольно продолжительное время.
Еще на подъезде к городу он отметил суету. Сначала Иосиф Виссарионович не придал этому особого значения.
«Троцкий в городе. На подъезде Сталин и Дзержинский, — была первая мысль. — Вот и суетятся».
Прочитав в дороге донесения по оперативной обстановке, Сталин готов был встретить в Перми полный хаос и поэтому сначала отнесся к замеченной суете, даже с некоторым юмором. Но уже в пригородах он отметил, что все эти кавалеристы, куда-то несущиеся во весь опор, машины и броневики, куда-то двигающиеся казалось вразнобой, солдаты, идущие устало, в направлении Перми или обозы, двигающиеся рядом, только создают впечатление хаоса и бестолковой суеты, и только на первый взгляд. Это наблюдение заставило Иосифа Виссарионовича присмотреться к происходящему за окном более внимательно. Когда поезд втянулся в город, он действительно удивился. Если в пригородах основное направление движения всей массы, передвигавшейся по дороге, было в направлении города, то в городе все двигалось из него. Сталин, осознав это, подумал: «Где же заторы?», но заторов видно не было. Все быстро или медленно, но, абсолютно точно, упорядочено двигалось.
Прибыв на вокзал, Сталин был уже предельно внимателен. Он жадно впитывал все происходящее вокруг.
Станция напоминала разворошенный муравейник. Гам стоял такой, что слышен был даже из-за закрытых окон вагона двигающегося поезда.
Из вагонов выпрыгивали красноармейцы, выводили лошадей, разгружали боеприпасы, имущество и продовольствие. Рычали и плевались дымом, съезжавшие с платформ бронеавтомобили. Люди на руках скатывали орудия и передки. Маневрировали паровозы, вагоны и составы. Все кругом двигалось и двигалось быстро. Последнее, что Иосифа Виссарионовича удивило и сначала несколько напрягло, было то, что их поезд загнали едва ли не на самый последний путь, а не подали ближе к перрону. Однако увидев рядом поезд-штаб Троцкого, Сталин понял, что это оправдано. И именно все увиденное произвело на него впечатление. Поэтому появление порученца Троцкого, в сопровождении ординарца-латыша, Сталин воспринял скорее как способ быстрее попасть к нему, нежели как что-то еще. Хотя про себя это отметил.
На путях им попался солдат, который сноровисто тащил навстречу идущим наркомам, кипу зимних полушубков и валенок. За всей этой горой он совершенно не видел, что происходит впереди. Ординарец Льва Троцкого больше обращал внимания на высоких гостей, нежели на надвигавшиеся, на него полушубки с ногами. Когда они столкнулись, гора моментально рассыпалась по путям, и солдат бросился поднимать упавшее имущество. Латышский стрелок сразу достал револьвер и, размахивая им, начал кричать на несчастного солдата и грозить ему всеми карами, вплоть до расстрела на месте.
Сталин вмешался.
— Товарищ! — обратился он к размахивающему револьвером латышу. — Вам надо было внимательнее смотреть, куда Вы идете. Надо помочь товарищу бойцу собрать имущество, которое рассыпалось по Вашей вине, а не кричать на него. Это будет правильно. Я тоже помогу.
С этими словами Иосиф Виссарионович поднял полушубок, который отлетел ему под ноги, и подошел к солдату.
— Подставляй руки, сейчас тебе помогут.
Сталин прянул полушубок солдату, который при ближайшем рассмотрении оказался совершенно рыжим.
На помощь Иосифу Сталину бросился порученец Льва Давидовича. Ординарец сбился с ругани и, убрав в кобуру револьвер, бросился торопливо собирать полушубки с валенками и грузить их на руки солдату. Рыжего загрузили, после чего пошли дальше.
Ординарец-латыш несколько раз оглянулся, видимо что-то задумывая, но, встретившись глазами с Наркомом по делам национальностей, видимо решил не рисковать, так как у него сложилось впечатление, что Сталин только того и ждет. Поэтому он посмотрел на порученца Предреввоенсовета, но тот отрицательно покачал головой. Латыш мысленно сплюнул и решил забыть про месть рыжему солдату.
Подойдя к спецпоезду «штаба РВС», Сталин и Дзержинский увидели совсем невероятное зрелище, которое заставило Иосифа Виссарионовича еще больше задуматься.
Из вагонов выносили роскошные бархатные кресла, какие-то тюки и свертки. На перроне наркомы встретили торопливо затягивающегося папиросой начальника поезда «Льва Революции», который, с абсолютно шалыми глазами на усталом лице, контролировал разгрузку двух автомобилей и грузовика. Едва увидев подошедших, он бросил папиросу, подтянулся и со словами, — Лев Давыдович уже спрашивал о вас, — пригласил их подняться в вагон.
Салон Предреввоенсовета поразил и их, привыкших к барству Троцкого, своим деловым видом. Дзержинский недоуменно осматривался. Сталина увиденное заставило врасплох, но он, удивленно сморгнув, заставил себя выглядеть невозмутимо. Троцкий же, без своей буйной шевелюры, аккуратно подстриженный и одетый в непривычно скромный френч с похожим на орден значком на груди, при виде гостей прекратил диктовать распоряжения и отправил своего секретаря Глазмана за «чаем с дороги» и за всем, что к чаю полагается.

* * *

Увидев вошедших, я сначала несколько растерялся.
«Ничего себе, — подумалось мне. — Передо мной же живые и здоровые легенды — Железный Феликс и Иосиф Сталин».
О том, как непросто будет завоевать доверие этих людей, мне напоминала та часть личности Троцкого, которая осталась мне в наследство от «Трибуна Революции».
«А ведь есть еще недоверие Ленина, отправившего их ко мне. Этот момент тоже надо учитывать», — подумал я. Но времени для рефлексий не было. Необходимо было начинать разговор. Я внутренне собрался.
— Гамарджоба, батоно Иосиф! Витайте, товаришу Дзержинский, — с улыбкой сказал я. подходя к ним и пожимая каждому руку. — Проходите, присаживайтесь.
Сталин и Дзержинский просто поздоровались и, переглянувшись, стали располагаться за столом для совещаний.
«Переглядываются. Наверное удивил, — отметил я про себя. — Такого Троцкого они явно не ожидали увидеть».
— Очень вовремя вы приехали, товарищи. Над городом нависла серьезная угроза. Надо собрать все силы и удержаться в Перми, — сказал я вслух. В это время вошел секретарь с подносом.
— Спасибо, Миша, — обратился я нему, — Распорядись не беспокоить нас с товарищами.
Сталин и Дзержинский молча ждали дальнейшего развития событий. Когда секретарь вышел, я открыл папку и взял оттуда документ.
— Вот Ваш мандат Чрезвычайного уполномоченного Реввоенсовета республики, товарищ Сталин, — с этими словами я протянул мандат Сталину. После чего достал из папки второй документ.
— Феликс Эдмундович, — обратился я к Дзержинскому. — Как члену Реввоенсовета республики я приказал выписать мандат и для Вас. Прошу принять.
Я передал документ Феликсу Эдмундовичу и продолжил.
— Также, товарищи, хочу воспользоваться случаем и вручить вам нагрудные знаки членов Реввоенсовета. — Я показал на свой, похожий на орден, значок со звездой и золотыми буквами Р.В.С.
Феликс Эдмундович и Иосиф Виссарионович взяли мандаты и значки, поблагодарили и приготовились слушать дальше.
— На этом официальная часть закончена. Приступим к делу, — я начал разворачивать на столе большую карту Урала.
Сталин и Дзержинский снова переглянулись. На этот раз удивление Иосифа было не менее заметным, чем у Феликса.
Я улыбнулся про себя, заметив это: «Привыкли, что „Трибун Революции“ сначала минут тридцать повещает про себя, любимого. Сначала о своей роли в истории, потом поагитирует за „Революцию в опасности“. Исключительно по привычке. Дабы не расслаблялись. Троцкого не Трибуном или Львом, а „Радио Революции“ назвать надо было, и кнопку добавить, в конкретное место. Чтобы выключать его можно было, в нужное время. Потому как хоть и необходимая вещь, не выбросишь, но вот за гимн в шесть утра, убить готов. Не обижайся, товарищ Бронштейн, но это правда. А с газетой не поспоришь, так вот. Ну, погодите родные, я вас еще не так удивлю».
Все было готово и, взяв в руки указку, я начал свой доклад.
— Итак, товарищи, в настоящее время предпринимаются все, на мой взгляд, необходимые меры по защите города. Через два часа начнется совещание, на котором, тебе, Иосиф Виссарионович, да, именно тебе, исполнители будут докладывать обстановку. Феликс Эдмундович, я попрошу также и твоего присутствия на совещании. Понимаю, что у тебя есть свои архисрочные вопросы, поэтому не настаиваю. Решишь сам.
— Хорошо, Лев, — Феликс согласно кивнул.
— Вот и прекрасно. Еще одно. Закуривайте, товарищи. Надо создавать рабочую атмосферу.
Дзержинский согласно кивнул и покосился на Сталина, но доставать папиросы не спешил. А вот Иосиф Виссарионович закурил и, не отрываясь, смотрел на Троцкого, таким взглядом, как будто пытался что-то прочесть через мутное стекло. Вроде буквы видно, а что там написано, еще разбирать и разбирать.
Я чувствовал, что Сталин напряжен и внимателен, но сначала необходимо было решить вопросы с Феликсом Эдмундовичем.
— Феликс, спасибо за оперативность. Твои люди уже прибыли и приступили к работе. На оперативные нужды им выделены грузовой «Фиат» и два мотоциклиста. Еще должен тебе сообщить, что я позволил себе влезть в твою епархию, за что прошу меня извинить. Я провел небольшое совещание с чекистами, не поставив тебя в известность, но считаю, что так было нужно.
Дзержинский, видимо, насторожившись, слушал внимательно. А может, устал удивляться.
— Объяснюсь, — продолжил я. — Получив известия о заговоре военспецов, я сначала хотел просто выжечь заразу. Однако, по здравому размышлению, решил этого не делать, до тех пор пока не посоветуюсь с тобой и Иосифом. Вот по какой причине.
Скорее всего, свой мятеж они готовят уже давно, но не выступают. Почему? Думаю, что они ждут подхода белогвардейцев, что достаточно очевидно. Согласны?
Я посмотрел на сидящих напротив товарищей. Дзержинский внимательно смотрел на Предреввоенсовета и не ответил ничего.
— Противоречий нет пока, продолжай, Лев Давидович, внимательно тебя слушаем, — ответил за них обоих Сталин. Дзержинский просто кивнул.
— Хорошо, продолжаю, — я встал и начал расхаживать вдоль стола. — Вижу два варианта развития событий.
Первый — они хотят поднять мятеж за несколько часов до подхода белогвардейцев. Второй вариант — ударить нам в спину во время обороны города. Оба варианта требуют координации действий со штабом Колчака. И здесь возникает главный вопрос. Как они поддерживают связь между собой?
Ответ один. Единственный возможный способ — телеграф. В городе несколько аппаратов. Два из них находятся под ограниченным нашим контролем. Это телеграфы на станциях Пермь-Один и Пермь-Два. Считаю, что именно через них и осуществляется связь.
Я повернулся к Дзержинскому.
— Феликс, я отдал указание твоим чекистам присмотреть за начальниками станций. Если я не ошибаюсь, один из них предатель. Может быть и оба. Что скажешь? — я посмотрел на Дзержинского. Феликс Эдмундович некоторое время рассматривал меня очень внимательно. В какой-то момент я почувствовал себя бабочкой под микроскопом. Наконец он заговорил.
— Зачем все это нужно, Лев? Чего ты хочешь добиться? Если ты просто решил поиграть, то скажу тебе. Это не игрушки. Если ты не сможешь, аргументировано разъяснить, для чего ты все это затеял, я немедленно отдам указания о проведении чистки и доложу о твоем самоуправстве Владимиру Ильичу, — Дзержинский был абсолютно спокоен в этот момент. Он почувствовал, что у Троцкого есть Идея и, будучи в своей стихии, воспринимал информацию как паук, сидящий в центре паутины и реагирующий на малейшее дрожание каждой ниточки. Феликсу Дзержинскому нужна была дополнительная информация для принятия решения.
Сталин промолчал. Он не собирался влезать в намечавшуюся свару. Иосиф Виссарионович подумал о том, что Троцкий решил отхватить себе такой кусок, который прожевать практически невозможно и не собирался мешать Льву, подавиться этим куском.
— Конечно, объясню, Феликс, — тем временем говорил я. — Скажу больше, если ты не одобришь мой план, то я сразу устранюсь от этого дела и никоим образом не стану тебе мешать. Договорились?
Дзержинский кивнул, — Договорились, Лев!
— Феликс, я думаю так. Заговорщики должны передавать информацию об обстановке в городе каждый день. Это происходит, скорее всего, ночью на телеграфе одной из станций. Так вот, Феликс Эдмундович. Если все верно, ты их возьмешь сегодня, до того как они успеют передать, что в город прибыли дополнительные силы.
Главная задача — перехватить канал связи, для того чтобы самим использовать его.
Через начальников станций мы выйдем на организаторов заговора. Думаю, что реализация этого плана позволит нам аккуратно достать из бочки с медом ложку дегтя. С минимальными потерями.
Вторая задача — сегодня ночью выйти на связь с белогвардейцами от имени мятежников, тогда и в дальнейшем мы сможем дурить им головы.
Вот зачем я затеял, ты правильно сказал, Феликс, эту игру. У меня есть планы на этот канал связи и, думаю, что после моих дальнейших пояснений, Иосиф Виссарионович меня поддержит.
Я посмотрел на Сталина.
— У тебя есть принципиальные возражения, Иосиф, или я могу продолжать?
Сталин подумав, ответил, что принципиальных возражений не имеет.
Тогда я повернулся к Железному Феликсу и выжидательно посмотрел на него.
— Продолжай, Лев, — после короткой паузы, сказал тот.
— Хорошо. Посмотрите на карту, — я склонился к столу, и все обратились к, развернутой на столе, карте. — Пермь это ключ ко всей кампании Колчака.
Взяв город, он получает решающую возможность для достижения целей кампании. Избрав главным операционным направлением, направление Екатеринбург — Пермь — Вятка, они стремятся этим путём установить скорейшую связь с десантом Антанты, пытающимися наступать со стороны беломорского побережья вглубь России. Группировка сил противника и, особенно выбранное направление главного удара, подтверждают это предположение.
Колчака заставляют взять Пермь англичане. Архангельск они захватили, а вот дальше начались проблемы. Я думаю, что инициатива этого плана и настойчивая его поддержка исходит от английского представителя в Сибири генерала Нокса.
Кроме того, такой план кампании выгоден белочехам. Сыровый должен хотеть провести чехословацкие эшелоны домой коротким путём. А это через Пермь, Вятку, Вологду на Архангельск. Так чехи избегут длинного и изобилующего многими задержками и непредвиденностями пути через Владивосток и вокруг всего Света. Колчак в большой степени зависит от английских поставок, и деваться ему, в общем-то, некуда.
Свои слова я иллюстрировал на карте.
Сталин уже понял, что план у Льва Давидовича есть. Достаточно продуманный план. Кроме того, было очевидно, что хотя основная логическая конструкция уже оформилась полностью, происходящее является именно совещанием с товарищами, а не отдачей указаний в обычной для Троцкого, но куда-то пропавшей манере.
«Не просто товарищами, а соратниками», — подумал Иосиф Виссарионович и, покачав головой, продолжил слушать Льва Давидовича.
— Иосиф, ты согласен с моими выводами? — обратился я к нему.
— Противоречий пока не вижу. Допущения есть, но они всегда будут. Лев, если ты прав, то многое становится понятным и вырисовывается хорошая перспектива, — ответил Сталин.
После этих слов он, повернулся к Дзержинскому, — Феликс Эдмундович, у тебя есть замечания? — тот промолчал и, глядя на карту, отрицательно помотал головой. — Пожалуйста, Лев, говори дальше.
— Хорошо, Иосиф Виссарионович. Таким образом, Колчак и белочехи хотят прорвать наш фронт и закрепиться в Перми. Город станет их операционной базой.
В этом случае они смогут выйти на оперативный простор, с последующим ударом в направлении Вятка-Вологда-Архангельск на соединение с войсками Антанты. Учитывая ситуацию на других фронтах и, начавшиеся этой осенью, после проведения продразверстки, выступления крестьян против Советской власти, в случае успеха Колчака, мы получим катастрофическую для республики ситуацию.
Мы и так раздробили наши силы на всех фронтах, размазали их на множестве направлений. Вместо того чтобы решать задачи постепенно, мы почему-то подумали, что сможем заглотать все одним куском, — я пожал плечами. — Так не выйдет. Эта проигрышная стратегия уже дает свои результаты.
Я, как Предреввоенсовета республики, решил в корне поменять нашу стратегию. Иначе мы так и будем проигрывать главные сражения этой войны, даже имея общее превосходство на фронте. Именно это сейчас происходит на Восточном фронте.
При общем нашем превосходстве в силах и средствах на фронте, мы постоянно проигрываем сражения на главных направлениях.
Я на некоторое время замолчал. Феликс Эдмундович и Иосиф Виссарионович терпеливо ждали продолжения. Выпив воды, я продолжил.
— На данный момент уже отдан приказ о приостановке наступления на Южном фронте и закреплении на достигнутых рубежах для перехода к оборонительным боям. Это позволит нам, как высвободить столь нужные нам силы для удара на востоке, так и стабилизироваться на юге.
Кроме этого необходимо занимать освобождаемые немцами территории на западе. Там тоже нужны силы. Но, кроме этого нам нужны мощные кулаки, которыми мы будем наносить удары по врагу. Необходимо создать подвижные резервы в тылу фронтов, чтобы оперативно реагировать на изменения обстановки. Создание таких резервов позволит нам изменять обстановку в нашу пользу на решающих направлениях.
На юге и западе сейчас нет стабильного фронта и ситуация не такая выгодная как на востоке. Именно поэтому я и предлагаю начать здесь. Разгадав стратегический замысел противника, мы можем радикально развернуть ситуацию в свою сторону. Для этого нам необходимо не просто удержать Пермь.
Мой замысел в том, чтобы, всемерно укрепив оборону города, заставить белогвардейцев всеми силами штурмовать Пермь. Заставить их оголить другие участки Восточного фронта для достижения этой цели. Что мы можем сделать для этого?
Во-первых. Необходимо максимально укрепить город. Создать для этого несколько линий обороны непосредственно перед Пермью. Насытить их обороняющимися пехотными частями, с достаточным количеством средств усиления. При этом необходимо использовать конницу как мобильный резерв для контрударов на угрожающих направлениях и для нанесения ударов и охватов по флангам и в тыл, наступающих частей Колчака.
Во-вторых. В случае принятия этого плана, необходимо будет усилить давление в направлении Архангельска, для того чтобы заставить Колчака спешить. Начнет спешить, будет ошибаться.
В-третьих. Нужно заставить его сосредоточить для взятия Перми максимальное количество сил и средств. Заставить врага ввязаться в ожесточенные зимние бои. Увязнуть в них, израсходовать резервы.
Вот именно для этого и нужна эта игра с телеграфом, Феликс Эдмундович, — я внимательно и очень пристально посмотрел на Дзержинского. — Для того чтобы враг мог получать от нас нужную ему информацию и надеяться на вооруженный мятеж в городе и наших войсках. Вы будете периодически давать им правдивую информацию о положении частей, они будут наносить туда удары. Товарищ Лашевич, по указаниям товарища Сталина, будет восстанавливать конницей и резервами участки прорыва. Вы будете отступать, а потом возвращать утерянные позиции контрударами. Колчак до последнего момента должен верить, что у него есть возможность взять Пермь, ждать мятежа.
Я предвижу ваши возражения. И вы можете мне сказать, что эта затея с телеграфом не нужна и опасна. Я прекрасно сознаю это. Но главная задача телеграфа будет другой. Наступит момент, когда Колчак подтянет к городу все свои силы и последние резервы, оголит для взятия Перми другие участки Фронта. Вот тогда и наступит время для главного, — я пристально посмотрел сначала на Иосифа Виссарионовича, а потом медленно перевел взгляд на Феликса Дзержинского. — Вы сами поднимете этот «мятеж». Согласуете по телеграфу время, участок фронта и в нужное время устроите фейерверк, взрывы, создадите видимость паники, подожжете что-нибудь в городе. Именно там, где укажете вы, Колчак сосредоточит свои главные силы для прорыва нашей обороны. Именно на согласованное с вами время он отдаст приказ об общей атаке города. Он будет уверен, что уже победил. Это и станет его главной ошибкой.
Я на какое-то время замолчал. Налил себе воды из графина и, выпив стакан, продолжил.
— Вначале белые бросят вперед конницу на прорыв, а затем пойдет вся масса пехоты. Конницу загоните в огневой мешок и встретите пулеметами. Пехоту, которая двинется в атаку массой — артиллерией.
Это не будет окончательной победой. У Колчака тысяч сто пятьдесят солдат, но появится отличная возможность уничтожить и обескровить его самые боеспособные части и сильно потрепать остальные. Но это не все.
Сталин и Дзержинский недоуменно посмотрели на меня.
— Не все, — повторил я. — Именно в этот день я нанесу удар на Челябинск из района Бугульмы. Главным направлением удара будет Бугульма-Уфа-Челябинск. После захвата Челябинска мы повернем на Екатеринбург.
Вы станете «наковальней», о которую Колчак разобьется. Я буду «молотом», который его расплющит. Мы разгромим весь Восточный фронт и высвободим силы для других направлений. Результатом станет захват стратегической инициативы в этой войне.
Что скажете?
Коба и Яцек потрясенно молчали. Они слушали, не делая ни малейшей попытки прервать Председателя Революционного Военного Совета Республики. То, что предлагал сейчас Троцкий, было невероятно. То, что это именно предложение, никаких сомнений уже не возникало. Сталин понял, что это предложение Троцкий делает именно ему. Именно ему Лев предлагает ключевую роль во всей кампании, беря на себя подготовку контрудара из Бугульмы. Но больше всего Иосиф Виссарионович был потрясен осознанием того факта, что Троцкий не перетягивает его к себе, покупая славой, и «Славой Великой», заставляя предать Владимира Ильича. Ни в коем случае. Троцкому нужен был не просто помощник, он нуждался в равном партнере для осуществления задуманного. В одиночку такого бы никто не потянул. Ни при каких обстоятельствах. Сталин был действительно нужен Льву Давидовичу, как отличный организатор, хороший тактик и, что самое удивительное, как надежный товарищ и соратник.
В той же мере, все это относилось и к Дзержинскому. Кто как не старый большевик — подпольщик Феликс, с его опытом и знаниями, непреклонной волей и фанатической преданностью Революции, мог провести такую операцию с телеграфом? Дерзкую, наглую, абсолютно беспринципную с точки зрения бывших царских офицеров и именно поэтому имеющую все шансы на успех.
И именно Иосифу Виссарионовичу Лев Троцкий предлагал сыграть в эту опаснейшую, невероятно жестокую, но, в случае победы, очень выгодную со всех сторон игру. Это не было куском с барского стола уже легендарного Трибуна Революции. Скорее все происходящее напоминало как попытку к примирению, так признание заслуг и талантов Сталина. Никак не умаляло, а наоборот усиливало как позиции и авторитет Иосифа Виссарионовича в партии, так и позицию Ленина, в конечном итоге. Невероятно усиливало. Выигрыш был огромен, но Сталина особенно поразило, что предложение было сделано как от равного равному.
Пауза затянулась. Коба встал и ходил вдоль стола, куря третью или четвертую папиросу. Дзержинский сидел и рассматривал этого странного Троцкого. Новый Лев начинал ему нравиться.
Наконец Дзержинский встал. Прошелся и, остановившись напротив, сказал Троцкому.
— Все, что ты сейчас сказал, это большой замысел, очень необычный и странный по своему исполнению, но очень хороший. Я готов поиграть в эту игру, риск громадный, но тот, кто не рискует, тот телеграфов не захватывает. Это вам не пивная. Два условия. Первое — согласие Иосифа, второе — одобрение всего плана Лениным.
После этого заявления Феликс Эдмундович сел за стол и, демонстративно не глядя на Сталина, начал что-то внимательно рассматривать на карте.
«Это должно стать его личным решением, только его. Либо мы с Троцким, либо не стоит и начинать. Пусть думает сам, ему решать, что написать Ленину по делу, а что лично», — думал Дзержинский, рассматривая изгибы Камы.
— Я согласен, Феликс. Что скажешь, Коба? — я повернулся к Сталину.
То, что Троцкий первый раз обратился к нему, назвав Кобой, Иосиф Виссарионович услышал прекрасно. Обратился так же, как Владимир Ильич тогда, в последнем разговоре. Это заставило Сталина еще раз вспомнить разговор с вождем, напутствие Ленина и обдумать все еще раз.
Наконец Иосиф Виссарионович остановился и, повернулся ко мне.
— Товарищ Председатель Реввоенсовета, у меня к Вам вопрос. Где Вы взяли такое количество войск за столь короткое время?
Я улыбнулся и ответил, — В Вятке.
Сталин хмыкнул.
— Прошла всего неделя, как в Вятке власть перешла в руки Советов. Вы оставили город без войск. Не боитесь потерять город? Это может стать большой проблемой.
— Иосиф Виссарионович, я же еврей. Я не только мобилизовал в бывшей Вятской республике практически всех, кто может держать в руках оружие, отправив их сюда. Я договорился, — теперь я был абсолютно серьезен.
Дзержинский в крайнем изумлении воззрился на меня после того как я выдал такое заявление. Сталин опять хмыкнул, и задал следующий вопрос, — И как же ты, Лев Давидович, договорился?
Я начал рассказывать.
— Когда я приехал в Вятку, то с удивлением выяснил, что в этой бывшей, так называемой республике, 4766 чиновников, и что интересно, из этого числа 4467 — это бывшие царские чиновники. Я не стал никого из них трогать, оставив все, как есть. Зачем им организовывать заговор и поднимать мятеж? Незачем. Власть сами у себя они забирать не будут, какой в этом смысл?
Связи с правительством в Москве у них тоже нет. Так, что досаждать им никто не будет. Кроме того, я собрал основных чиновников Вятки на совещание и объявил, что в случае мятежа, я сожгу их вместе с городом и солью там все посыплю.
Поверили. Клялись и божились, что костьми лягут, но мятежа или заговора в губернии не допустят. А вятские добровольцы знают, что воюют не только за себя, но и за свой город и своих близких. До их командиров эта информация доведена.
Оставил на всякий случай в Вятке небольшой отряд. Пятьдесят человек с пулеметом. Мало ли кто с пьяных глаз чего учудит. Вятские такие, выпить много могут, — с совершенно невинным выражением лица, заявил я и, увидев результат, подумал: «Я их достал. Туше. Немая сцена. Момент истины».
Я смотрел на реакцию Сталина и Дзержинского. Мне вдруг захотелось отвесить им поклон, как актеру после прекрасно сыгранной сцены. С моих товарищей можно было рисовать не то, что сцену в «Ревизоре», а картину маслом под названием — «Приплыли».
У Сталина выпала изо рта папироса, он начал поднимать правую руку, но, подняв ее до уровня груди, замер, и вся его поза стала напоминать немой знак вопроса. Грузинский такой знак вопроса.
Дзержинский же зажмурился, схватился обеими руками за голову, и, наклонив ее, согнулся в кресле, ругаясь по-польски.
Первым пришел в себя Иосиф Виссарионович. Он закрыл рот, выпрямился, подошел к Дзержинскому и, положил руку ему на плечо.
— Феликс, хватит ругаться! Сейчас не время, — Дзержинский замолчал и, открыв глаза, поднял голову. Посмотрел на Сталина, но промолчал.
— Яцек, — Иосиф Виссарионович говорил очень вкрадчиво. — Очень тебя прошу, дорогой. Сейчас надо подумать. Отругать товарища Троцкого мы всегда успеем.
В это время Троцкий, молча и очень спокойно, смотрел на Сталина. Иосиф Виссарионович, не глядя на него, подошел к своему месту за столом, прикурил, но не сел, а остался стоять. Сталин обдумывал положение.
Сделав и заявив такое, Троцкий сам себя подставлял под сильнейший удар, даже без всякого мятежа. А уж в случае мятежа в Вятке, последствия для Льва могли стать роковыми. Мятеж подавят, быстро и очень кроваво, но уже без Предреввоенсовета, которого в этом случае можно просто расстрелять, никто против слова не скажет. Контрреволюция в чистом виде.
Мелькнула мысль самому организовать это. Мелькнула и пропала.
Иосиф Виссарионович подумал, о том, что никакой Троцкий не еврей.
Так «договориться» мог только русский.
Только русские умеют вот так «договариваться», не считаясь со своими личными потерями, благополучием и близкими, не щадя при этом, ни себя, ни своих, ни чужих. Ставя все на карту для достижения Великой Цели. Это вызывало уважение. Иосиф Сталин, как русский человек, осознал это.
Он подошел ко мне.
— Знаешь, Лев, ты не еврей. Ты русский. Причем сумасшедший русский. Поэтому у нас действительно может все получиться, — Иосиф Виссарионович протянул мне руку. — Я с тобой, батоно.
Я пожал протянутую руку, — Спасибо, Иосиф.
Сталин повернулся к Дзержинскому, — Феликс Эдмундович, ты очень нам нужен. Без тебя и твоей помощи мы не справимся. Если проиграем, то товарища Троцкого можно будет расстрелять, — при этом он покосился на меня, совсем по-ленински прищурившись. Я смотрел на него спокойно. Иосиф Виссарионович хмыкнул и добавил, уже глядя на Дзержинского. — Вместе с товарищем Сталиным. Что скажешь?
Дзержинский в это время переводил взгляд с одного на другого и думал, что эти грузин и еврей, на самом деле, оба русские и оба сумасшедшие. Наконец он принял решение.
Товарищ Яцек встал и заявил.
— Я согласен. Оба вы сумасшедшие русские. Что остается несчастному одинокому поляку? — он пожал плечами.
— Ничего не остается. Только становиться русским, — ответил Сталин. Он повернулся ко мне, — Нет, ну ни хрена себе, ты, Лев, «договорился».
Через полминуты мы уже смеялись в голос. Все трое. Напряжение разговора требовало выхода.
Следующие два часа мы разрабатывали общий план. Кричали, ругались друг с другом и тут же мирились, но были уверены в успехе. Я смог заразить своей идеей соратников.
Потом Дзержинский уехал осуществлять план по захвату вражеского телеграфа и уничтожению мятежных военспецов.
План был назван мною «Бантик». По аналогии с лентой.
На вопрос, почему именно «Бантик», я туманно ответил, — А чтобы никто не догадался.
После того как Железный Феликс уехал мы с Иосифом Виссарионовичем продолжили обсуждать положение до начала назначенного заседания.
Когда Глазман, сообщил, что приглашенные на совещание товарищи, собрались и ждут, мы встали и начали собираться на выход. Глазман ждал нас.
— Миша, скажи там, что сейчас будем, — я выпроводил секретаря и после этого обратился к Сталину. — Хотел поблагодарить тебя, Иосиф Виссарионович, за добрые слова обо мне, написанные тобой в «Правде». Я про статью в ноябрьском номере. Хорошая получилась статья. И вообще, спасибо тебе за поддержку.
— Пожалуйста, Лев Давидович, — ответил Сталин и, на мгновение, задумавшись, добавил. — Ты можешь называть меня Коба, батоно.
Была уже глубокая ночь, когда мы снова собрались. Вместе написали депешу Ленину.
Я диктовал, а Дзержинский записывал. Потом Сталин зашифровал все своим личным шифром. Ответ пришел очень быстро.

9 декабря 1918 года.
Депеша.
Все шифром.
Пермь.
Троцкому, Сталину, Дзержинскому.

Согласен. Действуйте.
Окажу любую мыслимую помощь.
Троцкий отвечает головой.
Шифровальщик под домашним арестом и усиленной охраной.

В. Ульянов (Ленин)

Глава 6

10 декабря 1918 года. 
Пермь. Штаб обороны. 23:30 
Иосиф Виссарионович ждал приезда Дзержинского. Им необходимо было поговорить, обсудить ситуацию. Этот разговор стал возможен только после отъезда Троцкого из города.
Лев Давидович быстро, но без большой суеты сдал все дела, предоставил в распоряжение Сталина всю имевшуюся информацию, провел митинг и уехал, оставив Кобу и Янека разбираться на месте самостоятельно. Все время пока Лев Троцкий находился в городе, Иосиф Виссарионович пристально и с неусыпным вниманием наблюдал за ним и его действиями.
Нареканий по существу не было, но столь резкое изменение позиций, привычек и даже внешнего вида Льва Давидовича вызывало подозрения. Сталин, конечно, проявлял дружелюбие по отношению ко Льву, но этому белоручке он никогда не доверял и чего-то такого, что заставило бы Иосифа Сталина действительно поверить Льву Троцкому, не произошло. Он пошел навстречу Льву Давидовичу только после того как тот откровенно подставился, сообщив про Вятку. Это означало, что Троцкому действительно нужно все то, что он задумал и для достижения цели он готов пожертвовать даже собой.
В этой связи возникало несколько вопросов. Например, кем еще готов пожертвовать «Трибун Революции» для достижения этой самой цели? А, главное, что это за цель такая, ради которой Троцкий даже собой жертвует?
До отъезда Льва Давидовича Сталин, как и все окружающие, находился под впечатлением, как от харизмы Льва, так и от той информации, которой Лев с ними поделился. Все это, однако, не мешало внимательно присматриваться к «новому» Троцкому. Стоило главному агитатору и позеру уехать, как впечатление от его демагогии улетучилось и Иосиф Виссарионович, трезво оценив ситуацию, решил, что «не так» все, происходящее кругом.
Дзержинский же, как под впечатлением от самого Троцкого, так и в результате действия «балтийского чая», который использовался как стимулятор при ведении многочасовых допросов, находился, во-первых, в состоянии эйфории от встречи со Львом, а во-вторых, постоянно был занят следствием, допросами и репрессиями. Хребет мятежа был уже перебит чекистами и сейчас Феликс Эдмундович, немного поспав, направлялся к Сталину.
Дзержинскому доверять было можно, хотя он и поддержал позицию Троцкого по Брестскому Миру. Именно позицию, а не Льва, как человека. Поддержал потому, что был не против Ленина или боролся за власть, завоевывая авторитет, как позер — Левушка, а потому, что был действительно против заключения этого договора с немцами. Дзержинский и настоял на том, чтобы противники заключения этого соглашения воздержались при голосовании. Это было очень важно. Для Дзержинского была важнее Революция, а вот для чувствующего себя барином Льва Давидовича — Власть. Это тоже принципиально.
Когда Железный Феликс вошел в кабинет и, поздоровавшись, сел в кресло, Сталин про себя отметил, что зрачки у Дзержинского расширены, а глаза горят, при этом Яцек был быстр и даже несколько расслаблен. Проходя по кабинету, Феликс Эдмундович чуть было не ударился бедром об угол полированного стола, но быстро и ловко увернулся.
«Под марафетом! Наверное „балтийский коктейль“, — определил Коба. — Однако вполне себя контролирует! Значит, к разговору готов».
Иосиф Виссарионович ничего не сказал по этому поводу. Винить Дзержинского было сложно. Зачастую Феликс работал по семьдесят два часа подряд, что без сильнейших стимулирующих средств было просто невозможно, но так или иначе себя он контролировал. «Горел на работе» и знал об этом. Это не могло не вызывать уважения.
Сталин остановился напротив Дзержинского.
Экивоки были бессмысленны. Они в достаточной мере доверяли друг другу. Дзержинский действительно был «Рыцарем Революции», да и вопрос слишком серьезным. Поэтому Иосиф Виссарионович задал вопрос в лоб без всяких предисловий.
— Яцек, ты достаточно хорошо знаешь Льва. Что ты думаешь по поводу Троцкого и вообще всего происходящего?
Дзержинский ответил, практически не задумываясь.
— Мне не нравится вся эта ситуация ровно в той же степени насколько благоприятное впечатление произвел на меня Лев. Это совершенно не он.
Я думаю, что он специально произвел такой эффект, тонко рассчитав, как это можно сделать. Троцкий известный, в узких кругах, артист. Возникает только один вопрос. Зачем ему все это надо?
Дзержинский нервно вскочил из кресла и несколько раз очень быстро прошелся вдоль стола. Внезапно застыв на месте, почти прокричал Сталину.
— Он что-то задумал, а самое главное уже начал претворять задуманное в жизнь! Зачем он нас собрал здесь?! Ловушка нам?! Если нет, то что?!
— Я тоже не понимаю, Феликс! — воспитанник Духовной Семинарии, Иосиф думал на чистом русском языке. — Не понимаю! Что случилось с Троцким?
После этого эмоционального всплеска, Сталин продолжил более спокойно.
— Троцкий — барин, белоручка, краснобай, позёр… И вдруг такая резкая перемена? Почему? Теперь он видит, прежде всего, Революцию. Месяцем раньше — видел только себя в революции, если еще точнее — революцию для себя. Что с ним стряслось? Куда делись его чванство и зазнайство. Теперь даже звонкие фразы и лозунги — исключительно по делу. Что думаешь? — Сталин в упор глядел на Феликса Эдмундовича, тот пока молчал, обдумывая сказанное Иосифом Виссарионовичем.
— А откуда в нем появилась эта несвойственная ему ранее человечность? — продолжил Иосиф Виссарионович. — Куда делась безжалостность, жестокость — с которой он подвергал децимации целые дивизии и организовывал концлагеря? Теперь он предпочитает договориться с явными контрреволюционерами. И главное — он с ними договаривается! Все это, заметь, Феликс Эдмундович, для скорейшей победы Революции. Заболел он, что ли?
Дзержинский покачал головой.
— Подожди, Коба. Если он и заболел, то по нему это совершенно не заметно. Он выглядит настолько хорошо, что я уверен, он еще на наших с тобой похоронах насморк схватит.
Мне доложили, что во время движения его поезда в Вятку, едва не произошло крушение.
Лев очень сильно ударился головой, разбил затылок в кровь. Доктор диагностировал черепно-мозговую травму и сильнейшее сотрясение мозга. Однако по нему не скажешь этого совершенно.
Сталин на некоторое время задумался над словами Феликса Эдмундовича.
— Яцек, если нет никакой болезни, да и не было никогда. В какую игру тогда Лев играет?
— Совершенно непонятно. Однако кто мешает нам проверить его на вшивость, как русские говорят? — Дзержинский внимательно посмотрел на Наркома национальностей. Сталин усмехнулся.
— Товарищ Дзержинский, ты веришь кому-нибудь?
— Нет, Коба, не верю. Может быть тебе, но только самую малость, да и это только может быть.
— Вот и я не верю. Доверился — погиб. Доверился Льву Давидовичу — погибнешь еще быстрее. Еще менее я верю в его раскаяние. Как и в то, что это все не ширма, а действительно делается для, заявленной Троцким, победы революции.
Просчитаем Льва, Яцек? Неужели такое нам не по силам?
— Так ест. Добже, Коба. Як пан Буг Святы — просчитаем.
— Предлагаю так, Яцек. Я говорю, ты слушаешь, задаешь вопросы и поправляешь меня, если я не прав. Согласен?
— Добже, Коба, — Дзержинский сел в кресло, откинулся назад и, прикрыв глаза, приготовился слушать. Сталин принялся расхаживать вдоль стола и, прикурив, приступил к анализу ситуации.
— Что мы имеем? — начал Иосиф Виссарионович. — Авария поезда, при которой Троцкий получает рану головы и сильнейшее сотрясение мозга. Допустим, это подстроено им самим. Для чего? Для того чтобы иметь легальное обоснование для смены образа. Теперь этим сотрясением он сможет обосновать практически любые свои действия. При этом он остался на своем посту и при полномочиях. В случае необходимости есть и заключение доктора, его личного доктора, и множество свидетелей произошедшего.
— Зачем ему так резко менять свой образ?
— Причина может быть только одна. Кровавый шлейф, который тянется за Львом, мешает ему еще больше увеличить свой авторитет, как в Партии, так и в массах. А увеличить свой авторитет он может только двумя путями. Первый путь — это решение сложных практических задач, отказ от стремления к безграничному увеличению личной власти, барства, болтовни, позерства и всего, что так характерно для Троцкого. В это я не верю. Нельзя вот так проснуться и просто начать новую жизнь с чистого листа, во всяком случае, не нам и не Льву. Это слишком просто для Льва Давидовича.
— Согласен, — Дзержинский приоткрыл глаза. — А второй путь?
— Второй путь — это стремление устранить наиболее сильно мешающих его продвижению к вершине власти соратников по партии. После чего товарищ Троцкий сможет занять подобающее ему, по его мнению, место. Для этого и нужна смена образа и амплуа. Децимации, террор и концлагеря спишут на военное время. Скорее всего, это попытка отмежеваться от крови, им же пролитой.
— А что по поводу соратников по Партии?
— Видимо начать он решил с нас с тобой, Феликс Эдмундович. Сейчас находимся в Перми и отвечаем за оборону города. Впереди у нас атакующий город Колчак, а позади контрреволюционная Вятская губерния, в которой Троцкий якобы договорился. При этом мы не знаем точного количества сил у Колчака и ориентируемся только на данные Льва.
Теперь представь, Яцек.
Троцкий останавливает продвижение южного фронта и начинает в тылу формировать резервные части. Таким образом, он получает возможность выправить положение даже в том случае, если нас в Перми Колчак просто раздавит. Что мы сможем сделать, если в тот момент, когда колчаковцы начнут атаковать сам город, у нас в тылу, в Вятской губернии, начнется восстание? Ничего. Это будет полным провалом. А Троцкий всегда сможет перенести начало контрнаступления, сославшись на объективные трудности.
— Согласен с тобой, Иосиф Виссарионович, — Железный Феликс приоткрыл глаза и взглянул на Сталина. — Что в итоге?
— В итоге Лев получает следующее: в лучшем случае — наша смерть, в худшем — смещение с постов и трибунал. При этом, выправив, якобы по нашей вине, катастрофическое положение, он становится «Великим полководцем», невероятно усиливает свой авторитет, лишается преграды в виде нас на своем пути к власти. В этой ситуации сдержать его сможет только Владимир Ильич, но Ленин ранен и болен. Сколько еще он протянет? Да и почему бы Троцкому не организовать на него покушение? Свалить вину можно практически на кого угодно. В результате — Лев, имея в своем распоряжении войска республики и не сдерживаемый никем, в том числе и ВЧК, становится фактическим самым авторитетным большевиком. В этом случае ему уже ничто не помешает делать то, что ему нравится.
— Мне кажется, это ты слишком нагородил, Коба. Давай немного упростим.
— Хорошо, Яцек. Давай упростим.
— Думаю так, Иосиф Виссарионович. В случае описанного тобой сценария, он может надеяться только на нашу смерть. Вероятность того, что мы с тобой выживем, достаточно велика, а в этом случае, ему грозит открытая политическая борьба с Лениным. На это он не пойдет. Скорее дело обстоит так. Он хочет получить лавры «Великого полководца», «Спасителя Республики и Революции», подставить нас с тобой, поднять свой авторитет в партии. В этом случае часть ЦК перебежит на его сторону. Таким образом, его целью является большинство в Центральном Комитете.
— Для чего ему это нужно?
— Для отстранения Ленина. Пока с нами будет разбираться Трибунал за сдачу Перми, мы Троцкому ничего не сможем противопоставить. Это сильно подорвет позиции Владимира Ильича. Вполне возможно, что он нашел возможность договориться со Свердловым. Почему нет? Тот постоянно занят какими-то делишками. В этом случае товарища Троцкого невозможно будет остановить. А он всегда хотел поцарствовать и рвался к этому. Согласен, Коба?
— Верно, Яцек. Очень похоже на правду. Слишком даже. Но как-то не очень затейливо получается. Слишком простой сценарий для Троцкого. Он не может не понимать, что мы разгадаем его игру очень быстро — это, во-первых. Во-вторых. Мы никогда не давали повода подозревать нас в скудоумии. Опять на Льва не похоже. Опять непонятно, что же происходит.
Да и впечатление он произвел действительно благоприятное, даже придраться не к чему и план толковый и меры. Оголил он эту Вятку и что? Ничего. Сидят, не бунтуют, боятся. Лев действительно провел громадную подготовительную работу. Неужели только для того чтобы свалить нас.
Опять непонятно. Куда делся барин и белоручка? Он именно для того и использовал всегда военспецов, чтобы самому ничего не делать, а только командовать. Он всегда старался избежать личной ответственности, всегда пытался переложить ее на исполнителей или хотя бы разделить с кем-то, а сейчас лично отдает приказы. Не боится брать ответственность на себя. Странно все это. Необходимо его проверить. Как считаешь, Феликс Эдмундович?
Дзержинский достаточно долго молчал, раздумывая.
— Иосиф, какие варианты мы не рассмотрели?
Сталин, недолго поразмышляв, ответил.
— Открытый мятеж и захват власти, и тот вариант, при котором Лев действительно изменился и с ним можно и нужно работать. Что еще?
— Да, пожалуй, больше ничего, — Дзержинский достал фляжку и сделал маленький глоток. Сталин не стал спрашивать, что это такое.
— Коба, тот Лев Давидович Троцкий, которого мы с тобой хорошо знали и понимали, куда-то исчез и появился совершенно другой человек. Если это действительно так, то честь новому Троцкому и хвала. Это означает, что Лев вырос над собой, что очень хорошо. Однако, тот, предыдущий Троцкий, мог просто спрятаться, замаскироваться. В этом случае две главных черты его личности остались на месте. Первая — это стремление к ВЛАСТИ, любой ценой, по головам. Вторая — желание царствовать в Европе. Азия и всякие отсталые страны его не интересуют, не комильфо. Условия не те. Например, в Париже или Берлине он бы с удовольствием покомандовал. Лев Давидович, мне иногда кажется, для этого и двигает вперед идею перманентной Мировой революции и с Интернационалом для этого носится. Если Лев затеял игру, то эти две его черты никуда все равно не делись.
Сталин согласно кивал, слушая председателя ВЧК.
— Как нам его проверить, Яцек?
— Предлагаю следующее. К Троцкому придет эмиссар, якобы от Колчака. Придет с конкретным предложением, но не денег. Нет, нет. Ни в коем случае! Льва Революции деньги не интересуют. Его интересует ВЛАСТЬ! Вот и предложит этот эмиссар нашему «Трибуну» заключить личный сепаратный мир с Колчаком, проведя границу по Байкалу. Золотой запас, захваченный в Казани, остается у Колчака. За это Троцкий должен будет уничтожить Ленина и вообще большевиков. После этого Лев Давидович сможет царствовать, как пожелает, лишь бы не трогал Колчака и его вотчину.
Как тебе такой план, товарищ Сталин? Сможет тот Лев Троцкий, которого мы с тобой знаем, устоять перед таким предложением и такой перспективой?
После недолгой паузы Иосиф Виссарионович согласился с предложением Председателя ВЧК.
— Но золота все равно надо добавить. Не помешает.
Феликс, я думаю, что о наших подозрениях сообщать Владимиру Ильичу пока не нужно, а там уже решим. Как считаешь?
— Абсолютно согласен, Иосиф Виссарионович. Договорились. Будут результаты, тогда и сообщим. Люди у меня есть. В ближайшее время проведем проверку и, уже по ее результатам, будем решать, что делать со Львом и как к этому всему относиться.
Обсудив еще некоторые детали, они расстались, у обоих было еще очень много работы.
11 декабря 1918 года. 
Все шифром.
Председателю Совнаркома РСФСР В.Ульянову (Ленину). Москва. Кремль.

Владимир Ильич, получил Вашу шифровку.
Благодарю за одобрение наших действий.
Сразу включился в работу по организации обороны.
Прибывают как войска, так и обмундирование, продовольствие и снаряжение.
Дзержинский уже вскрыл белогвардейский заговор и работает по нему.
Начали активную агитацию и пропаганду среди красноармейцев и населения.
Принимаем все возможные меры для организации обороны Перми и Кунгура.
Троцкий оказал всю возможную помощь. Сегодня он уехал в Казань, далее проследует в район Оренбурга, потом Бугульмы для организации контрнаступления.
Лев Давидович очень изменился не только внешне, но и внутренне.
Приехав, я был удивлен как его видом, совершенно отличающимся от привычного для нас, изменением его бытовых привычек, отказом от барства и эгоизма, так и его решительными и очень дельными мерами по организации обороны города и снабжения и пополнения частей.
Ведет себя очень делово, боевито, предлагает грамотные вещи и, что главное, только по делу, перестал постоянно болтать.
Работать с ним стало хорошо.
Предлагаемый им план контрнаступления хорош.
Вот только не знаю, откуда у него такие сведения и данные по частям противника. Но это говорит только в его пользу, так как означает, что его источники работают прекрасно.
Несколько удивляет своими предложениями и выводами, но это воспринимается хорошо.
Помню наш разговор и Ваше мне напутствие, Владимир Ильич. Ничего похожего не заметил. Троцкий кроме совместной работы ничего не предлагал. Очевидно, что его основная цель — уничтожить Колчака.
Один он с этим не справится. Вот и пришлось ему, видимо хорошенько подумав, отказаться от тех черт своего характера и привычек, которые были особенно неприятны, в угоду делу.
Считаю это очень хорошим признаком. Товарищ Троцкий явно вырос над собой и своими наполеоновскими амбициями.
Дзержинский тоже удивлен метаморфозами, творящимися с «Трибуном Революции», о чем не замедлил мне сообщить, как только мы встретились наедине. Однако, несмотря на свое удивление, Феликс, так же как и я, настроен очень благожелательно.
На него Троцкий произвел сильное положительное впечатление, как своими предложениями, так и проведенной работой. Поначалу Дзержинский посчитал, все происходящее какой-то шуткой или ловушкой, но сейчас решил не занимать этим голову и полностью отдался работе.
Тем более что у него ее много, а направление ему указал Троцкий.
Что тоже вызывает уважение к его немного непривычным способностям.
Однако как бы там ни было, помня Ваше наставление, буду, внимателен и осторожен в выполнении всех его поручений и вообще в отношении него.

Сталин. Пермь.

Глава 7

10 декабря 1918 года. 
Пермь — Казань. Поезд Предреввоенсовета Троцкого. 23:30 
Лев Давидович уже лег спать, когда в голову пришла мысль: «Они тебе не поверили. Можешь не обольщаться».
Сознание предыдущего Троцкого подсказывало, что вот так просто, одним, хотя и прекрасным, но спектаклем, Кобу и Яцека не проймешь. Речь не о том, что эффект достигнут не был, а о том, что в силу своей недоверчивости, подозрительности и достаточной искушенности в интригах, и Сталин и Дзержинский, должны были обязательно заподозрить неладное.
— Рано я расслабился, — сказал я себе. — Это только начало. Ну, посмотрели они, удивились, впечатлились, но не более того. Удивить и заинтересовать смог, а дальше что?
Сон как рукой сняло, мысли были ясные и четкие. Я еще немного полежал, потом встал с постели, зажег настольную лампу и, накинув халат, присел к столу.
Воспоминания Льва Давидовича подсказывали, что ситуация очень не проста и скорее всего тем впечатлением, которое он произвел в Перми, он очень напряг и Сталина и Дзержинского.
Именно благодаря произведенному благоприятному впечатлению они должны заподозрить Троцкого в неискренности и в желании осуществить некий замысел, ради которого и был затеян весь этот спектакль.
Рассуждая здраво, странно было ожидать другого отношения от людей, один из которых долгое время принимал участие в экспроприациях на Кавказе, фактически занимаясь бандитизмом, а другой был главным чекистом страны и вот уже более года работал на «балтийском чае». Оба, как профессиональные революционеры-подпольщики, обладали чутьем на фальшь и исключительной недоверчивостью. Учитывая, что зачастую тот же ЦК партии большевиков больше напоминал банку с пауками, нежели руководящий орган, то удивляться атмосфере всеобщей подозрительности было неуместно.
«Но я их точно заинтересовал, — Я поудобнее устроился в кресле. Кресла в поезде остались только в моем купе. — Теперь они обязаны будут проверить насколько декларируемое мной отношение к ним и подход к работе соответствуют действительности. Коба и Яцек обязаны заподозрить обман и ловушку. Что они будут делать? Они вынуждены каким-то образом проверить меня. Вот только каким?»
Вопрос действительно был серьезным и насущным.
После некоторых раздумий я сделал однозначный вывод о том, что единственный доступный Сталину и Дзержинскому путь — это провокация.
Вариантов было несколько.
Исходя из того, что товарищи по Партии абсолютно не обольщались по поводу, как личности, так и мотивов, которые двигали настоящим Львом Троцким, они должны сделать предложение, от которого предыдущий Лев не смог бы отказаться.
«Сейчас они не понимают, что происходит, — рассуждал я. — Именно это и должно их напрягать и стать стимулом к какой-то проверке. Непонимание порождает неуверенность, из которой рождается подозрение».
От Дзержинского можно было ожидать любой, самой оглушительной и наглой, в стиле царской «охранки», провокации. Дело с Мирбахом это доказывало. Кроме того, провокация должна обязательно быть направлена на усиление побудительных мотивов Троцкого, с целью их выявления.
Задуматься было о чем. В мотивации Льва Троцкого была достаточно серьезная «каша».
Лев Бронштейн хотел всего, кроме личной ответственности. Власти, военных и политических побед, признания, причем не только в России, но и в мире. Его очень интересовала Европа. Очень хотелось провести революцию там, а не в отсталой, по его мнению, России. Это был один из мотивов, которые им двигали при создании Третьего Интернационала. Об этом же свидетельствовал состав его личного окружения, которое, в большинстве своем, состояло из легионеров-интернационалистов.
«Кстати, — я потянулся в кресле. — Об окружении надо тоже подумать. Они не могут не заметить изменений личности Троцкого, и эти изменения им могут очень не понравиться. Надо их поменять».
Подумав некоторое время об этом, я решил, что менять окружение пока еще рано. Сталин и Дзержинский должны успеть собрать всю необходимую информацию обо всех его странностях от личной «свиты» Предреввоенсовета. После этого можно вплотную заняться этими «интернационалистами». Сейчас опасаться с их стороны было нечего.
«Даже если и думают они там что-то, — размышлял я о своем окружении. — Пусть думают. Ничего от этого сейчас не изменится. Они же знают, что босс сильно головой ударился. В тот момент они все вздрогнули и испугались. Подумали, что сытая и безопасная жизнь закончилась. Как только Лев Давидович очнулся вся „свита“ облегченно выдохнула, утерев вспотевший внезапно лоб, и расслабилась. А чего им напрягаться? Все остались на своих местах. Троцкий как мотался по фронтам, так и мотается, как агитировал, организовывал, награждал и наказывал, так и продолжает. Как были интриги, так и не делись никуда. То, что Лев Давидович перешел в новое качество всему личному окружению только на руку. Вместе с его авторитетом поднимается и их личный авторитет. Хотя привычки шефа поменялись. Стал слова непонятные употреблять. И что? Ничего.
Новый имидж начальство себе создает. Правильно делает. До тех пор пока их лично не коснутся изменения, эти люди будут молчать и не сделают ничего против своего шефа».
Я встал и прошелся по салону, продолжая размышлять.
«Блюмкин и так под расстрельным приговором ходит. Ему деваться некуда.
Глазман? Заметил, конечно, но молчит. Секретарь он хороший, исполнительный. Что для них поменялось? — еще некоторое время я прокачивал ситуацию, потом сделал вывод. — Ничего. Как и для всех остальных».
Я еще некоторое время раздумывал. Наконец, придя к выводу, что максимум, что мое личное окружение может сделать — это пойти к доктору Дымковичу с вопросами. Доктор им скажет, что после таких травм головы и не такое случается, все окончательно успокоятся до тех пор, пока их привилегии не будут затронуты.
Сделав этот вывод, я вернулся в своих размышлениях к интернационалисту-Бронштейну.
Периодически создавалось впечатление, что товарищ Бронштейн демонстративно подбирает свое окружение из иностранцев. Перед его глазами постоянно стоял примером Наполеон Бонапарт. И чему удивляться, если ситуации в обеих Революциях и Русской и Французской, были очень похожи. В октябре 1917 года Лев Давидович увидел свой шанс и рванул на вершину «Олимпа». Желание обладать Властью и диктовать свою волю, было одним из самых главных для Льва Бронштейна. Иногда определяющим. Часто, особенно во время многолюдных митингов, он испытывал состояние экстаза от одного осознания того, что вот эти тысячи людей по одному его слову готовы сделать все, что угодно. Угодно ему. Захочет Лева Бронштейн, и пойдут эти люди убивать, а захочет, пойдут умирать. Это кружило голову почище любых наркотиков или стимуляторов и хотелось все больше и больше.
Конечно, присутствовал и некий революционный романтизм, и восторженность, и некая эйфория от причастности к «Великому», а в том, что события, происходящие сейчас в России именно Великие, сомнений никаких уже не возникало. Быть среди тех, кто вершит судьбы истории очень сложно, но очень почетно, а осознание этого очень приятно. К сожалению, очень мало кто задумывается о том, что революция не делается в белых перчатках и о том, что людей на вершине власти развращает именно возможность списать и оправдать все свои ошибки и просчеты, всю кровь и грязь, революционной необходимостью или требованием момента. Практически никто не может после этого остановиться и наступает момент, когда во главу угла ставится сухой и абсолютный прагматизм.
Именно так и произошло с тем, предыдущим Троцким.
«Именно на этом и будут играть Сталин и Дзержинский, — вывел я для себя. — В чем они могут меня подозревать?»
Вопрос был самым главным. Ответив на него, можно было так или иначе прокачать ситуацию и просчитать действия соратников.
Подумав я начал отвечать на поставленный вопрос.
«Во-первых. Они могут подозревать меня в том, что я хочу от них избавиться, свалив на них запланированные мною неудачи, а Пермь это ловушка.
Во-вторых. Они могут думать о том, что я копаю непосредственно под Ленина, мечу на его место и именно для этого я и сменил имидж столь резко. Однако ситуация совершенно не ясна и поэтому понять, что на самом деле происходит, они не могут.
Вывод — Сталин и Дзержинский просто обязаны проверить меня каким-то образом».
Я усмехнулся и начал размышлять о том, что Коба и Яцек могут предложить Троцкому? Постепенно ситуация прорисовывалась.
Первым из возможных вариантов было устранение Ленина и создание Триумвирата Троцкий — Сталин — Дзержинский. Если точнее, править будут двое. Феликс Эдмундович нужен будет для ширмы, для создания видимости демократии управления. Можно предложить вариант изоляции Ленина по причине болезни, но это долго и требует большинства голосов ЦК партии.
«Им нужно проверить меня быстро. Значит, изоляция отменяется и остается только предложение физического устранения. Хитрый грузин Сталин вполне способен такое предложить. Что еще?
Могут предложить устранение Свердлова и пост Председателя ВЦИК, оговорив для себя какие-то блага и посты. Вряд ли конечно, но такой вариант тоже надо учесть. Конечно вариант слишком прямой, но вполне в стиле главного чекиста».
Тут я подумал о том, что с другой стороны, мелковато такое предложение для того Троцкого, которого Сталин и Дзержинский знали хорошо. Первый вариант еще, куда ни шло, но все равно. Настоящий Лев Давидович на такое не повелся бы. Слишком примитивно. Они должны предложить ему Власть с большой буквы. Возможность неограниченно ей пользоваться. Тут любой задумается, и отказаться от их предложения Льву Давидовичу должно быть трудно.
«И ведь все равно что-то придумают, — я стоял у окна вагона и смотрел на темноту, сквозь которую летел поезд. — Вот только что?»
Все варианты, которые приходили мне в голову практически сразу же отметались, как только я чувствовал, что та часть, которая осталась от настоящего Троцкого, презрительно фыркает. Лев Бронштейн мог принять предложение, но только в том случае, если оно гарантированно давало ему в руки единоличную Власть и безграничное влияние. Такого предложения Коба и Яцек ему сделать не могли, что означало, что их имена фигурировать не будут. Некто придет и предложит нечто от третьей стороны.
Сторон было много, как и вариантов.
Например, придет эмиссар Антанты, который предложит разделить Россию на несколько независимых государств и отдать одно из них в кормление Льву Бронштейну. Троцкий был против Брестского мира, авторитет большой, армия в его руках, лучше к нему попытаться, чем к Ленину.
«Что они могут попросить взамен? Уничтожение большевиков и анархистов, с остальными Европа вполне может договориться. Вполне реальный вариант. От такого отказаться сложно будет», — я прислушался к внутреннему голосу, но тот молчал, видимо обдумывал предложение, а это означало, что разбор ситуации пошел в правильном направлении. Я принялся размышлять дальше.
«Что еще или кто? Колчак или Деникин?»
В этом предыдущий Лев Давидович сомневался. Ни тот, ни другой ничего толкового предложить не могли. Успешно наступающий и практически уверенный в успехе Колчак, на эту роль не подходил. Он мог, конечно, предложить золотой запас или что-то еще и золотой запас, но только после своего поражения. В равной степени это же относилось и к Деникину, но тот как раз занимался созданием единой армии на юге России и предложить тоже ничего не может, да и не будет, и золота у него нет.
Скорее всего, решение задачи было где-то на стыке этого всего, но вот какое оно, это решение, точно вычислить было, к сожалению невозможно. Можно было только ждать и готовиться к подобной провокации и приготовить ответные ходы, сделав «домашние заготовки», так сказать.
«Что я могу сделать для подтверждения своей лояльности?» — задав себе этот вопрос, я задумался о том, что наилучший вариант это не простое подтверждение лояльности, а хорошая ловушка, в которую Сталин и Дзержинский влетели бы с разгону, вот тогда уже можно будет думать, как поступить. В моих силах написать статью, например в «Правде». В этой статье можно разобрать ситуацию в Царицыне и признать свои ошибки, указать допущенные Троцким недочеты, рассказать о роли и действиях Иосифа Сталина по выправлению положения.
«Это может стать интересным ходом, — подумалось мне. — Детальный анализ обстановки и ситуации в Царицыне, вместе с объективным анализом ошибок. Статью надо написать, но не для Сталина, а для всех. На примере его, Сталина, работы по выправлению ситуации. Про эшелоны с хлебом. Рассказать в ней о перегибах и необходимости вдумчивого и системного подхода к ситуации в стране, о необходимости перестать вести себя как враги своего народа, о том, что пора вспомнить, для кого и для чего все это вообще затевалось и происходит. О крестьянстве и рабочих, солдатах и чиновниках, мастеровых и кустарях. Писать надо для всей Партии, для всех людей, а не только для обсуждения на закрытом заседании ЦК».
Мысль была интересная и стоила того чтобы ее обдумать. Мне откровенно не нравилось происходящее как в ЦК партии и правительстве, так и ситуация в обеих столицах.
«Вообще с Петроградом и Москвой надо что-то делать. Слишком много там горлопанов и бездельников, лишних ртов, которые только потребляют продовольствие и кричат на митингах. Надо подумать, куда их пристроить, а то все это начинает напоминать Древний Рим. Там тоже колонии кормили метрополию, в которой, особенно в Риме, обитала куча дармоедов. Раздражать чернь, живущую рядом, императоры побаивались, поэтому кормили ее и развлекали. А жители Рима плодились и размножались, требуя хлеба и зрелищ».
В конце концов, я решил, что предупредить или остановить интригу Сталина и Дзержинского не смогу и остается только возможность нанести контрудар, если соратники подставятся. После этого я некоторое время раздумывал на тему статьи для «Правды». Обдумав основные тезисы, я потушил свет, разделся и лег.
Заснул быстро. На завтра было намечено множество дел.

Глава 8

15 декабря 1918 года. Бугульма. 10:00. 
Я находился в Бугульме и занимался подготовкой будущего наступления. За время прошедшее после отъезда из Перми, было сделано достаточно много.
Я побывал во многих военных частях и городах. Как в крупных городах — Казани и Самаре, так и во множестве мелких.
Везде где только было возможно я, и мои агитаторы занимались мобилизацией.
Я очень пристально следил как за формированием и экипировкой новых частей, так и за их скорейшей отправкой. Занимался распределением орудий поштучно, а пулеметы считал десятками. Вникал в процесс поставки в войска необходимой зимней экипировки и довольствия. Наладил взаимодействие с Советом обороны и Полевым штабом РВС.
Смог ускорить отправку на Восточный фронт Восьмой стрелковой дивизии, Сводной дивизии из частей Одиннадцатой стрелковой и Четвертой Петроградской дивизий, Второй стрелковой дивизии, Третьей стрелковой дивизии и Пятой стрелковой дивизии Общая численность этих частей достигала пятидесяти четырех тысяч штыков.
Это решение, как и решение о прекращении наступления на Южном фронте я продавил сам, своим авторитетом. Мы с Вацетисом достаточно долго ругались по телефону, но после моего заявления о необходимости перехода Красной армии на юге к «активной обороне», обоснования мною этого термина и выданных Главкому четких и ясных указаний по проведению оперативных мероприятий, Иоаким Иоакимович сначала сделал паузу, которая продлилась минуты две, а потом спросил.
— Лев Давидович, откуда у Вас такие познания в военном деле? Я вообще перестал что-либо понимать. Вы видите обстановку и даете указание так, как будто точно знаете, что и как будет происходить. С Пермью Вы оказались правы, это становится все более очевидным с каждым днем, а я, Главнокомандующий, это проморгал и весь штаб тоже, как и Совет Обороны. Я считаю необходимым, в этой ситуации, просить Вас принять мою отставку. Чувствую, что не могу угнаться за Вашими мыслями и указаниями.
После такого заявления уже задумался я. Поразмыслив, решил не принимать никакой отставки Вацетиса. Иоаким Иоакимович был интереснейшим человеком и хорошим военным. Он родился в семье батрака-латыша. Добровольно вступил в армию, окончил Виленское пехотное юнкерское училище и Академию Генштаба. Всего добивался своим умом и отличной службой. Участвовал в Первой мировой войне в чине полковника. Командуя Пятым латышским Земгальским стрелковым полком, перешёл во время Октябрьской революции на сторону Советской власти. В декабре 1917 года был начальником оперативного отдела Революционного полевого штаба при Ставке. Ему можно было доверять, так как именно он в январе 1918 руководил подавлением мятежа польского корпуса Довбор-Мусницкого. С апреля 1918 Вацетис командовал Латышской стрелковой дивизией и был одним из военных руководителей подавления левоэсеровского мятежа в июле 1918 года в Москве. С 18 июля по 28 сентября 1918 Иоаким Иоакимович командовал Восточным фронтом, который был фактически создан им вместе с членами РВС из отдельных отрядов. Главнокомандующим Вооруженными Силами Республики Вацетис был назначен 6 сентября 1918 года и уже провёл большую работу по ликвидации партизанщины, укреплению дисциплины и организации регулярной Красной Армии. Именно на посту Главнокомандующего он был сейчас в самый раз, так как понимал, что дисциплина, организация и снабжение армии — это ее становой хребет. Терять такого специалиста было просто расточительством.
Поэтому я не принял никакой отставки от Иоакима Иоакимовича. Вместо этого спел ему дифирамбы и попросил не складывать с себя полномочия в такой ответственный момент.
— Иоаким Иоакимович, Вы же понимаете, что в этот тяжелый час Ваши способности как никогда нужны республике. Я убежден, именно убежден, что именно Вы находитесь на своем месте, — говорил я Вацетису. — Давайте договоримся так. Я, как Председатель Реввоенсовета, буду давать Вам указания и рекомендации, которые Вы как Главнокомандующий можете оспорить, но только в личном со мной разговоре и аргументировано. В этом случае, я всегда прислушаюсь к Вашим словам и предложениям. В том случае, если Вы аргументировано отстаиваете Вашу позицию, то я снимаю свои предложения. При этом я буду давать Вам только письменные указания. Если у Вас нет аргументов, то в этом случае, Вы составляете на основе моих указаний соответствующий план обороны или наступления, а обоснование этого плана перед ЦК партии и правительством я беру на себя, как и всю ответственность по результатам выполнения этих решений и планов. Вы прекрасный специалист, Иоаким Иоакимович, верный и преданный делу. У нас и так громадная напряженка с кадрами, я не могу позволить республике потерять талантливого военного Вашего уровня и способностей, которому к тому же действительно можно доверять. Вы согласны, товарищ Вацетис, с таким разделением полномочий?
Вацетис согласился работать таким образом, но я понимал, что четко и не сильно задумываясь выполнять мои распоряжения, Главнокомандующий будет только после решительного успеха на Восточном фронте, точнее только в случае этого успеха. Пока же, Иоаким Иоакимович не настолько мне доверял, особенно учитывая тот факт, что сейчас события разворачивались на созданном именно Вацетисом Восточном фронте.
После этого тяжелейшего разговора с Главнокомандующим, заручившись его поддержкой, я продолжил претворять и другие свои идеи в жизнь.
Еще выезжая из Перми, я по памяти составил список из тех, кто, по моему мнению, проявил себя блестящим специалистом, честным и порядочным человеком, и не только в военных вопросах. Тогда, находясь в несколько радужном настроении под впечатлением встречи со Сталиным, я вдруг подумал, что следует позаботиться «о друзьях, которые могут стать врагами» и не только лично мне, но и «Делу Революции». Кроме того нельзя так разбрасываться подготовленными, хотя и при царизме кадрами.
Первым среди таких специалистов, не только с точки зрения профессиональных навыков, но и человеческим качествам, я вспомнил Бориса Михайловича Шапошникова. Шапошников был великолепным штабистом, при последнем императоре дослужившимся до полковника Генштаба царской армии. За Первую мировую войну был награжден шестью орденами. В октябре 1917 года был командиром полка, в декабре 1917 был выбран начальником Кавказской гренадерской дивизии. В мае 1918 года добровольно вступил в Красную Армию, занимал различные штабные должности в Высшем военном совете и Наркомвоенморе Украины. С августа 1919 года стал начальником Разведывательного отдела РККА, с октября 1919 начальник Оперативного управления Полевого штаба РВС Республики. Шапошников — человек, который много лет будет возглавлять Генеральный штаб РККА, военный теоретик, и практически единственный военный, которого Сталин будет называть по имени-отчеству. А это тоже дорогого стоит. На данный момент Борис Михайлович служил в Военном отделе Высшей военной инспекции РККА.
Для проведения стратегической операции на Востоке, такой специалист был необходим. У Вацетиса и так работы непочатый край, все успеть он физически не сможет. Необходимо рассчитать множество переменных — потребность войск в артиллерии, боеприпасах, темпы и направления движения частей, составить детальный план кампании, с определением целей и задач, оперативные планы частей и соединений, скоординировать действия, рассчитать потребное количество запасов и подвижного состава для бесперебойного снабжения ударной группировки и так далее. Как ни крути, и Сталин и Дзержинский, и сам Лев Давидович, несмотря на все его исторические знания, в военном деле были самоучками, а тут есть честный профессионал высшей пробы.
Еще немного подумав я вызвал секретаря и продиктовал телеграммы.

10 декабря 1918 года.
Все шифром.
Москва. Полевой Штаб РВСР
Начштаба Костяеву.
Копия зампредседателя РВСР Склянскому.

Приказом РВСР от 10.12.1918 назначить Шапошникова Бориса Михайловича начальником оперативного отдела ПШ РВСР.
Приказываю товарищу Шапошникову архисрочно прибыть в распоряжение ставки РВСР в Казань. Крайний срок — 13 декабря.

Троцкий. Вятка — Казань.

Орёл. Штаб Южного фронта.
Членам РВС Южного фронта тов. Мехоношину, Окулову.
Копия командующему Южного фронта Славену.
Все шифром.

Приказываю:
1. Остановить наступательные действия на Южном фронте. Закрепиться на достигнутых рубежах. Организовать и всемерно усилить оборонительные позиции.
2. Начать формирование Второй Ударной армии, как подвижного соединения в виде конного корпуса из сводной кавалерийской дивизии Царицынского фронта, Первой кавалерийской дивизии Ставропольских партизан и отдельных кавбригад, для использования в качестве резерва Фронта.
3. Думаю назначить командующим Второй Ударной армии, товарища Буденного. Жду ваши предложения по кандидатурам командира и комиссара такого соединения,
4. Всеми силами воспрепятствовать соединению Донской и Добровольческой армий, направив на усиление войск Каспийско-Кавказского фронта Первую сводную кавалерийскую дивизию Десятой армии.
Троцкий. Вятка — Казань. 
Шапошников прибыл в Казань 12 декабря 1918 года, в ночь. 13 декабря, ранним утром, Борис Михайлович ждал прибытия поезда Льва Троцкого на вокзале. Встретились на перроне, где Шапошников, вместе с комендантом вокзала, встречал прибывшего Предреввоенсовета.
Комендант был отпущен после краткого доклада по обстановке, а Бориса Михайловича я пригласил к себе в вагон. На улице было холодно, а в кабинете коменданта неудобно разговаривать.
Шапошников коротко доложил о прибытии. Его высокая худая фигура, в ладно сидящем полушубке и казацкой папахе, открытое лицо производили хорошее впечатление
— Здравствуйте, товарищ Шапошников, рад Вас видеть. Как добрались?
Бывший полковник ответил, что добрался нормально, на бронепоезде «Красный Пролетарий». Выслушав ответ, я поинтересовался, завтракал ли его собеседник, после чего решил так.
— Борис Михайлович, устраивайтесь сначала в штабном поезде, комендант уже предупрежден, а потом позавтракаем с Вами, я тоже еще не успел, и я обрисую круг ваших задач. Согласны с таким планом кампании? — я улыбнулся при этих словах.
— Спасибо, товарищ Предреввоенсовета, — ответил будущий маршал. — Согласен. Разрешите выполнять?
— Выполняйте. Через полчаса встретимся. Только попрошу Вас наедине называть меня по имени-отчеству. Нам с Вами еще работать и работать. Хорошо, Борис Михайлович? — дождавшись утвердительного ответа я, резюмировал. — Ну, вот и прекрасно. Идите, устраивайтесь. Через полчаса Вас жду.
После совместного завтрака, я предложил, — Выбирайте Борис Михайлович, чай или кофе и поговорим.
Шапошников поблагодарив, попросил кофе. После того как нам принесли кофе, я решил начал разговор.
— Борис Михайлович, как работник штаба РВСР, Вы уже знаете какая обстановка складывается на Восточном фронте.
Наш замысел таков. Пока Колчак, вооружается с помощью Антанты, проводит интенсивную мобилизацию и переформирование своих войск, одновременно атакуя наш левый фланг, мы должны ударить на ослабленном им правом фланге. Удар необходимо наносить по линии Уфа-Челябинск, с выходом в тыл и поворотом наших войск на Екатеринбург.
Цель — окружение и уничтожение ударной армии Колчака в районе Екатеринбурга.
После этих слов я сделал паузу. Борис Михайлович хотя и был удивлен, но молчал и ждал продолжения. Не дождавшись никакой, кроме внимания, реакции я продолжил.
— Как только мы возьмем Челябинск, войска Третьей Армии нанесут ему как фронтальный удар, так и создадут угрозу окружения частей Колчака демонстрацией или атакой из Кунгура. Идея этого плана не просто заставить белогвардейцев отступать, а развалить их фронт, внести полную дезорганизацию и панику в их ряды. Что скажете? Осуществимо?
Шапошников задумчиво выслушал Предреввоенсовета.
— Лев, Давидович, как к этому плану отнесся Главнокомандующий?
— Я смог пока его убедить. Однако для того чтобы товарищ Вацетис полностью осознал и проникся возможностью успеха, мне необходима именно Ваша помощь, Борис Михайлович.
Я прекрасно понимал, что в глазах собеседника сейчас выгляжу даже не недоучкой, а полным профаном, который пытается что-то объяснить профессионалу. Здесь возразить было нечего, так как особых военных успехов за бывшим Львом Давидовичем Троцким не наблюдалось, но это как раз было поправимо. Я принялся терпеливо объяснять.
— Необходима Ваша помощь для расчета необходимых сил, средств, количества снаряжения, различных припасов, темпов движения частей, сроков кампании. Также необходимо разработать оперативные планы частей и соединений, наладить взаимодействие с Третьей и Пятой армиями, подсчитать количество паровозов и подвижного состава необходимого для снабжения частей и так далее и тому подобное. Если коротко, то необходимо разработать оперативные планы развертывания, боевых действий и снабжения частей, во взаимодействии с другими армиями на все время кампании на Восточном фронте для достижения указанной цели, которая является основной. При этом нужно учесть необходимость занятия Кургана, рассчитать количество частей необходимых для его удержания до подхода основных сил. Кроме этого, существует настоятельная необходимость просчитать возможность захвата Омска, в течение одной этой кампании. Однако эта информация, по Кургану и Омску, сверхсекретная.
Для проведения операции в Перми сосредотачивается до сорока тысяч штыков, а в Бугульме до семидесяти тысяч штыков и сабель. Основной ударной силой будет Ударная армия в десять-пятнадцать тысяч сабель и двадцать-тридцать тысяч штыков, которая должна прорвать оборону белогвардейцев и выйти на оперативный простор. Пехотные дивизии пойдут следом, зачищая территорию от остатков войск Колчака. Это не считая наличных сил Восточного фронта и пополнений для частей несущих потери.
Будущий Маршал Советского Союза смотрел на Предреввоенсовета сначала с удивлением, а потом с все возрастающим пониманием и уважением. Ему ставили совершенно конкретную задачу, но вопросы были. Тем временем я продолжил.
— Кто кроме Вас, товарищ Шапочников, может это сделать быстро и грамотно? Что скажете? От Вашего ответа очень много зависит. Если Вы не сможете это сделать, то кто сможет? Мы опять будем нести громадные потери, остановимся посередине и вполне возможно провалим всю кампанию. Мои товарищи, так же как и я если и не профаны в военном деле, то самоучки, а учиться мы начали недавно, на своих же ошибках, — я выжидательно посмотрел на Шапошникова. Тот некоторое время раздумывал о сказанном мною.
— Теперь мне понятно, откуда и зачем взялся приказ о приостановке наступления на Южном фронте и переходе там к обороне, — наконец проговорил Борис Михайлович. — Лев Давидович, Вы очень способный ученик, а если задуманное Вами удастся, то это нам придется идти к Вам в ученики.
Борис Михайлович еще немного подумал и сообщил, что ему необходимо знать наиболее полную информацию по противнику, количество войск, выделяемое для проведения операции. Цели и уровень взаимодействия между армиями.
Я улыбнулся своей маленькой победе и, разложив на столе карту, начал рассказывать.
— На данный момент ситуация выглядит так.
На правом фланге Восточного фронта находится Пятая армия, которая состоит из шести дивизий неполного состава, вместе около восемнадцати тысяч штыков и тысяча сабель при шестидесяти орудиях и двух бронепоездах.
Первая армия — три дивизии и отдельная бригада, двенадцать тысяч штыков и пятьсот сабель при тридцати пяти орудиях.
Также, в район сосредоточения, перебрасывается Четвертая армия — десять-двенадцать тысяч штыков и сабель, при двадцати орудиях. Задача армии будет состоять в блокировании сил оренбургской армии противника. С этим пока все ясно, Борис Михайлович?
Шапошников ответил утвердительно и я продолжил рассказ об обстановке.
— У Колчака на направлении нашего предполагаемого главного удара следующие силы.
Уфу защищает корпус Каппеля неполного состава. Казацкие части на Оренбургском направлении и войска Камской и Самарской войсковых групп. Общая численность войск до тридцати тысяч штыков и сабель, около сотни орудий. Однако эти войска находятся как в Уфе и Оренбурге, так и в Челябинске, Екатеринбурге и Омске. Они разбросаны по всему Уралу. Некоторые части — неполного состава, некоторые — на стадии формировании. Все возможные подкрепления посылались белогвардейцами под Пермь.
Шапошников надолго задумался.
— Спасибо, товарищ Троцкий за подробную информацию, а стоит ли вообще так рисковать, ведь если левый фланг не удержим, то получится обратный эффект?
— Тут я не сомневаюсь. Удержим. Не можем не удержать. Обязаны справиться. Туда ЦК партии, по моей просьбе, направил товарища Сталина для организации обороны. В настоящий момент Третья армия, уже получила дополнительно примерно двадцать тысяч штыков, пятьсот сабель, двадцать пять орудий и два бронепоезда. Также как и боеприпасы, обмундирование, в том числе зимнее, и продовольствие.
— Да, — кивнул головой Шапошников, — тогда удержим.
— Хорошо, Борис Михайлович, сколько времени вам необходимо для первых прикидок? Учтите, что время не терпит, нельзя также забывать, что товарищ Вацетис и Совет обороны поверят в этот план только тогда, когда увидят его на бумаге. Это будет наглядной демонстрацией того, что план выполним — это тоже немаловажно.
— Товарищ, Предреввоенсовета, — Шапошников встал. — Для выполнения Вашего поручения мне необходимо минимум три дня и четыре помощника. Полный доступ к данным и донесениям разведки, а также полный план кампании, изложенный Вами на бумаге, с Вашими предложениями, аргументами и задумками. Все это необходимо срочно.
— Садитесь, товарищ Шапошников. Вот в этой папке все необходимые Вам сведения, включая и мою записку с подробным обоснованием всего изложенного. Вы пока почитайте, что я написал, если возникнут вопросы, я отвечу и пейте кофе, а то он совсем остыл, а я пока отдам необходимые распоряжения.
Шапошников сразу включился в работу. Очень пригодились те четверо военспецов, которые сопровождали поезд Льва Давидовича во всех поездках.
Сейчас я ждал стенографистку, вызвать которую приказал дежурному порученцу. Я прекрасно понимал, что менять полностью привычки товарища Бронштейна не нужно и не собирался этого делать. Во-первых, такое слишком уж бросается в глаза, а во-вторых — барышни действительно были красивые.
Я улыбнулся, когда пришла миловидная барышня тургеневского облика. Она была в кожаном, подогнанном по фигурке реглане, который прекрасно смотрелся на ней. Девушка присела с блокнотом к столу и приготовилась записывась.

15 декабря 1918 года.
Москва. Штаб РВСР.
Заместителю председателя РВСР Склянскому.
Копия главкому РСФСР Вацетису
Все шифром.

1. Всемерно ускорить формирование и отправку кавалерийских дивизий для усиления войск Восточного фронта.
2. В течение месяца сформировать и отправить минимум одну кавалерийскую дивизию в распоряжение Южного фронта.
3. Немедленно отправить Первую Московскую кавалерийскую дивизию из состава МВО в распоряжение Каменева.

Предреввоенсовета Троцкий. Бугульма.

Закончив диктовать, я задумался.
С одной стороны, Восточный фронт требовал скорейшей организации массированного контрудара, с концентрацией всех сил, чтобы решить раз и навсегда проблему Колчака. Нельзя дать адмиралу развернуться, иначе он за полгода сколотит армию под полмиллиона штыков и сабель. С другой стороны, уже необходимо заниматься концентрацией сил на Юге и подготовкой весенне-летней кампании наступления Южного фронта. Без этого неизбежна катастрофа следующего, 1919 года. Прорыв Добровольческой армии Деникина почти до Тулы и эвакуацию правительственных учреждений в Вологду, я прекрасно помнил.
Опять же, нельзя забывать и про Западный фронт. Пока еще там относительно спокойно, но это спокойствие тоже недолговечно.
«Теперь уже назад пути нет. Длинный и тяжелый путь всегда начинается с первого шага, — подумал я и усмехнулся. — Пора наводить революционный порядок».
Я начал собираться на митинги.

Глава 9

15 декабря 1918 года. 
Бугульма. Поезд-штаб Троцкого. 22:30. 
После того как я вернулся с митингов и поужинал, пришлось некоторое время еще поработать.
Меня еще в прошлой жизни интересовало, что послужило действительной причиной вспыхнувшего в Оренбурге казачьего восстания, которое привело к созданию Оренбургской казачьей армии. Разные источники давали различные версии.
В настоящий момент этот вопрос был достаточно насущным. Казаки находились на фланге ударной группировки и могли натворить бед, ударив по тылам и нарушив снабжение наступающих частей, при проведении планируемой кампании. Еще несколько дней назад я обратился к приехавшим со мной чекистам с просьбой о проведении расследования причин и уведомил об этом телеграммой Дзержинского. Ответа еще не было, но я не сомневался, что Феликс Эдмундович не откажет в просьбе.
Только что я вернулся из вагона, в котором обычно заседала «моя личная тройка». Чекисты проводили опроса одного из свидетелей.
Ситуация в принципе начала проясняться после того как свидетель показал, что сначала Ревкомы устроили в Оренбурге резню казаков. Потом, в ответ на казачий набег на Оренбург и убийство нескольких представителей власти в качестве мести, были уничтожены девятнадцать казачьих станиц. Причем артиллерийским огнем их просто сравняли с землей.
Показания аккуратно фиксировались, и таких свидетелей оказалось достаточно много. Послушав одного и почитав несколько протоколов свидетельских показаний, я решил не мешать работать людям и проследовал в свой вагон-салон. Придя к себе, прочитал пришедшие за время моего отсутствия сводки и телеграммы и успел попить чая, когда в дверь постучали. Вошел Блюмкин.
— Что тебе, Яша?
— Вас спрашивает один товарищ, говорит, что приехал из Питера и у него к Вам письмо от товарища Горького. Какие будут указания, Лев Давидович?
— И что за товарищ?
— Говорит, что левый эсер, зовут Михаил Зайденварг, документы в порядке.
— Проси его, Яша. Поговорю с ним.
Блюмкин привел посетителя и остался. За дверью расположился конвой. Я усмехнулся. Яша службу знал твердо, охрана всегда была на высоте.
Поздоровались, после чего товарищ Зайденварг подал письмо.
Письмо оказалось не письмом как таковым, а скорее рекомендательной запиской, в которой говорилось, что податель сего, товарищ Зайденварг, недавно прибыл из-за границы и, будучи идейным революционером, желает проявить себя на службе молодой Республике. В заключение Горький просил Льва Троцкого посодействовать молодому революционеру.
Прочитав записку, я принялся внимательно рассматривать юношу, которому на вид было лет двадцать. Тот улыбался, вел себя вполне естественно и рассыпался в комплиментах «Льву Революции». Одет хорошо. Неплохой шерстяной костюм, видно, что заграничный, обувь приличная.
Рассмотрев молодого человека, я начал расспрашивать его, кто он и откуда. Тот рассказал, что прибыл из Франции через Финляндию, чтобы приложить свои усилия в деле Революции. Привез товарищу Горькому письмо от его приемного сына Зиновия Пешкова, который, как известно, был родным старшим братом Якова Михайловича Свердлова. Попросил Горького рекомендовать его «Великому Трибуну Революции», в чем Максим Горький ему не отказал и вот он здесь. Кроме того, у него есть письмо от Зиновия Пешкова к Троцкому. Сказав это, Зайденварг вынул из кармана пиджака письмо и передал товарищу Троцкому.
Прочитав письмо, я серьезно задумался.
Это было именно то, что я ждал. Мне сделали предложение, от которого нельзя отказаться. Второго такого шанса в жизни не выпадает.
В письме, написанном от имени Пешкова, который по совместительству являлся офицером французской армии и братом Якова Свердлова, мне сообщали, что план по уничтожению войск Колчака на Восточном фронте раскрыт, и колчаковцы уже начали предпринимать контрмероприятия. Однако, поскольку Верховный правитель понимает, что он уже не успевает переломить ситуацию в свою пользу, Зиновий Пешков готов выступить посредником между Александром Васильевичем и Львом Давидовичем в переговорах о сепаратном мире. Колчак, будучи здравомыслящим человеком и политиком, который осознает, что в дальнейшей борьбе он неминуемо проиграет и все его действия смогут только отсрочить агонию на Востоке, предлагал договориться. Обратиться к Ленину и ЦК партии большевиков Александр Васильевич возможности не видел, а вот договориться со Львом Давидовичем, как главным начальником всех войск Республики, здравомыслящим человеком и серьезным политиком, очень даже хотел.
В письме «Льву Революции» пелись дифирамбы, упоминался революционный террор во время Великой французской революции, и проводилась параллель между Львом Троцким и Наполеоном Бонапартом.
Условия, предлагаемые Верховным Правителем России, были следующими.
Колчак отводит свои войска за Байкал, по которому назначается разграничительная линия.
За пропуск колчаковцев в Иркутск, он передает лично Троцкому триста тонн золота из золотого запаса империи, захваченного в Казани.
Кроме того, давалось обещание оказать содействие при заключении подобного договора с Деникиным.
Территорию бывшей Российской империи предлагалось разделить на несколько независимых государств, между Троцким, Колчаком и, в перспективе, Деникиным.
Со своей стороны, Зиновий Пешков обещал содействие в эвакуации войск интервентов из Архангельска, сохранение всех находящихся в городе на складах запасов и содействие в налаживании дипломатических отношений со странами Антанты, подорванных после подписания Брестского мира, против заключения которого, как всем известно, был именно Троцкий, и убийства семьи последнего Императора.
В случае принятия условий сепаратного мира, Льву Давидовичу гарантировали полную свободу действий в пределах его государства.
— Яша, — обратился я к Блюмкину. — Распорядись принести нам чая и можешь быть свободен. Мы пока поговорим с молодым человеком.
Начальник охраны попытался возразить, но я жестом пресек его аргументы и приказал выполнять сказанное.
Дождавшись момента, когда нам принесут чай и оставят одних, я обратился к юноше. — Скажите, товарищ Зайденварг, Вы в курсе содержания переданного Вами письма?
— В общих чертах, Лев Давидович.
— А Вы не боитесь, молодой человек, что я прямо сейчас прикажу Вас расстрелять?
— Если бы Вы, Лев Давидович, этого действительно желали бы, то, скорее всего меня не поили бы чаем, а уже ставили к стенке. Разве не так?
— Но, товарищ Зайденварг, Вы должны понимать, на что идете, и чем все это может закончиться для Вас лично?
— Конечно, понимаю, товарищ Троцкий. Но как патриот своей Родины, который желает скорейшего прекращения этой ужасной войны, я готов принести себя в жертву ради возможности установления мира в стране.
Я улыбнулся.
— Эх, молодо-зелено! Однако не могу не признать, что Вы чрезвычайно смелый юноша. Вас просили что-то еще передать на словах?
Зайденварг немного подумал, потом рассказал примерно ту же самую историю. Единственное отличие было в отсутствии деталей и в том, что упор в его рассказе делался на скорейшее установление мира в стране и прекращение войны. Он производил впечатление восторженного юнца, который с радостью принесет сам себя в жертву на «Алтарь Мира» ради достижения «Великой Цели». Противоречий в его рассказе я честно говоря не увидел. Миша Зайденварг был настолько естественен и по-юношески убедителен, что я начал сильно сомневаться, что передо мной провокатор Сталина и Дзержинского.
«Может действительно от Колчака пришел? — думал я, слушая юношу. — Если так, то можно голову сломать от раздумий на тему того, что делать дальше. Вот уж совпало, так совпало».
Еще некоторое время мы разговаривали ни о чем. Зайденварг, в основном пересказывал последние новости из Парижа и Берлина. Наконец я принял решение.
— Михаил, — обратился я к собеседнику. — Сделаем так. Вы некоторое время поживете в этом поезде в качестве гостя, а я пока подумаю над тем, что Вы мне сейчас рассказали. Вас это устраивает?
— Конечно, Лев Давидович. Полностью устраивает.
— Тогда надеюсь, что Вы не начнете делать глупостей, а спокойно посидите в своем купе несколько дней, пока я буду принимать решение. Очень надеюсь на Вашу уравновешенность, молодой человек. Иначе, сами понимаете.
— Как Вам будет угодно Лев Давидович. Даю Вам слово, что никаких глупостей делать не буду. И потом я же понимаю, что без присмотра вы меня не оставите. Так зачем нервировать охрану? — Зайденварг открыто и уверенно улыбнулся.
Я звонком вызвал Глазмана. Вместе с секретарем вошел и Блюмкин.
— Миша, — обратился я к секретарю. — Размести пока товарища Зайденварга в одном из свободных купе в вагоне охраны и прикажи обеспечить нашему гостю полный пансион. — Дождавшись утвердительного ответа, я посмотрел на начальника своей охраны. — Яша, товарищ Зайденварг пробудет с нами некоторое время в качестве почетного гостя. Обеспечь, пожалуйста, ему покой, уединение и надлежащую охрану. Архинужный молодой человек. Я очень расстроюсь, если с ним что-то произойдет. Ты все понял?
Блюмкин внимательно посмотрел сначала на меня, а потом перевел взгляд на Михаила Зайденварга.
— Я все понял, товарищ Предреввоенсовета! — отрапортовал начальник охраны. — Разрешите выполнять?
Я попрощался с эмиссаром пока не ясно кого и обратился к Блюмкину, — Выполняй, Яша.
Все вышли.
Оставшись один, я принялся размышлять о том, что же это все могло бы означать.
Потом попросил на ближайшей крупной станции, соединить себя по телефону с Максимом Горьким для прояснения ситуации.
Февральскую революцию 1917 года Горький встретил с тревогой, почти как директор музея культуры: разнузданные солдаты и неработающие рабочие внушали ему прямой ужас. Бурное и хаотическое восстание в июльские дни вызвало в нем только отвращение. Он снова сошелся с левым крылом интеллигенции, которое соглашалось на революцию, но без беспорядка. Октябрьские события превратили Алексея Максимовича в прямого врага большевиков, правда, страдательного, а не активного. Горькому очень трудно было примириться с фактом октябрьского «переворота»: в стране царила разруха, интеллигенция голодала и подвергалась гонениям, культура была или казалась в опасности. В первые годы он выступал преимущественно, как посредник между Советской Властью и старой интеллигенцией, точнее, как ходатай за нее перед революцией.
Ленин, ценивший и любивший Горького, очень опасался, что тот станет жертвой своих связей и своих слабостей, и добился, в конце концов, его добровольного выезда за границу. С советским режимом Горький примирился лишь после того, как прекратился беспорядок, и началось экономическое и культурное восхождение страны. Он горячо оценил гигантское движение народных масс к просвещению и, в благодарность за это, задним числом благословил Октябрьские события. Перестал называть революцию переворотом.
На тот момент, в декабре 1918 года, Алексей Максимович был избран в состав Петроградского Совета. Он работал в основанной по его инициативе в Петрограде комиссии по улучшению быта учёных (ПетроКУБУ).
В своих статьях Горький выступал против военной интервенции, призывал передовые силы мира к защите революции, помощи голодающим, организовывал литературные общества и издательства. К тому моменту его газета «Новая жизнь» уже была по указанию Ленина закрыта окончательно, но сближение с большевиками, после покушения 30 августа на Ленина уже произошло.
Переговорив с Алексеем Максимовичем по телефону, я выяснил, что к тому действительно заходил молодой человек по имени Михаил Зайденварг, который передал ему весточку из Франции от давно не писавшего приемного сына. Зайденварг попросил для себя рекомендательное письмо к Троцкому. Горький, на которого юноша «бледный, со взором горящим», произвел самое благоприятное впечатление, такое письмо для него написал. Не письмо, а скорее записочку. Было это утром 11 декабря, эта же дата стояла и в записке. Порадовав Алексея Максимовича известием, что означенный Зайденварг благополучно добрался, чувствует себя прекрасно, произвел самое благоприятное впечатление, я закруглил разговор.
Если честно, то в этот момент я вообще перестал понимать, что происходит.
Вариантов было несколько.
Если это ожидаемая мною провокация, то очень высокого уровня. Если это предложение, то слишком уж вовремя оно пришло.
Заподозрить соратников, оставленных в Перми, было конечно можно, но доказать это было практически невозможно. Совершенно не являлось фактом, что например, пытки, примененные в отношении Зайденварга, как-то прояснят ситуацию. Его действительно могли использовать втемную, сообщив необходимый минимум информации.
Разобраться, что к чему необходимо было в кратчайшие сроки.
Вариантов ответных действий было не так и много.
Во-первых, можно было просто и тихо устранить непонятного юношу и, уничтожив письмо, продолжить пассивно ожидать развития событий.
Во-вторых, можно было прямо обратиться к Владимиру Ильичу и при этом играть по-взрослому. Не упоминая о Сталине и Дзержинском, рассказать Ильичу о том, как и чем его, Льва Давидовича, Антанта соблазняла, и про то, как он, «Кристалл Революции» не совратился.
Потом можно написать пару статей, в которых предупредить товарищей по партии о таких империалистических и буржуйских подходах. После чего можно будет с интересом понаблюдать, как это все воспримут Коба и Яцек.
Однако это в большей степени отвечало предполагаемой реакции, запрограммированной провокацией.
Третий вариант. Не поднимать шума и тихо сообщить Ильичу все подробности, но зачем это надо? Результатом станет серьезная грызня в ЦК и правительстве, чего надо избегать всеми силами.
После всего этого я обдумал и четвертый вариант развития событий, но, решив, что буду использовать пятый, вызвал Глазмана и продиктовал ему телеграмму.
Вариант, при котором я просто соглашался на предложение, мною даже не рассматривал. Вариант номер шесть, однозначно не был моим.

16 декабря 1918 года.
Телеграмма.
Все шифром.
Пермь. Штаб обороны. Сталину.
Срочно необходима личная встреча. Есть важная, сугубо конфиденциальная и архисрочная информация. Могу быть в Казани 17–18 декабря.
Телеграфируй о возможности и сроках своего приезда.

Троцкий. Бугульма.

Ответ пришел быстро. Сталин на встречу в Казани в указанный срок согласился.

Глава 10

16 декабря 1918 года. 
Бугульма. Поезд-штаб Троцкого. 07:00 
С самого утра в моей голове как навязчивая мысль засело число «двенадцать». Я постоянно прокручивал в голове это число и не мог понять, откуда и, главное почему, оно ко мне привязалось. Так продолжалось до завтрака. В тот момент, когда я пил кофе и раздумывал о том, что еще можно успеть сделать в Бугульме до отъезда в Казань, пришел Шапошников с уточнениями по оперативному плану, который он разрабатывал.
Мы некоторое время сидели, пили кофе и обсуждали разрабатываемый Борисом Михайловичем план, когда, наконец, до меня дошло, что же это за «двенадцать» такие.
Их и было двенадцать, вместе с Шапошниковым. «Двенадцать апостолов». Двенадцать кадровых офицеров уровня от полковника и выше, пошедших на службу новой власти. Прекрасных штабистов, командующих и военных теоретиков, которые сами пришли служить в РККА.
Я наскоро распрощался с будущим маршалом и принялся вспоминать детали.
Я припомнил, как еще, в прошлом, которое будущее, читал об этих людях статью кандидата исторических наук Игоря Ходакова.
Симпатии автора были на стороне белогвардейских офицеров, и он вполне справедливо заметил, что большевики незаслуженно предали забвению большинство из этих людей.
Для автора было несомненно, что большинство офицеров царской армии заняли отрицательную позицию по отношению к Октябрьской революции и воевали против новой власти на всех фронтах. Это был их собственный выбор, за который их невозможно осуждать. Произошло это, как указывает Игорь Ходаков, по многим причинам: кто-то верил в большевистские идеалы и возможность построения справедливого общества, кто-то в голодной стране не нашел работу и оказался не в силах прокормить семью, кого-то попросту мобилизовали. Нельзя исключить, что кто-то, возможно, верил в способность коммунистов предотвратить распад страны и надеялся на последующее перерождение большевистского режима.
Единственное о чем почему-то забыл упомянуть автор статьи, было то, что к 1917 году довоенный кадровый офицерский корпус был настолько уничтожен в боях Первой мировой войны, что кадровый офицер стал в России исчезающим видом.
Основную и подавляющую массу офицерского корпуса 1917 года представляли офицеры военного времени. Бывшие студенты и разночинцы, крестьяне, городские ремесленники и купцы, в том числе и неудачники всех мастей, которые на «гражданке» были никому не нужны. Среди офицеров военного времени было популярно увлечение революцией и республикой. Для большинства из них понятие — «Слово офицера», ничего не стоило. Эти люди радостно приветствовали Февральскую революцию, свержение монархии и конец войны. Для таких офицеров именно Временное Правительство было законным, а события октября 1917 года стали контрреволюцией. Именно среди офицеров военного времени были сильны позиции эсеров и либералов, которые в тот момент были очень влиятельны в стране. Первые имели поддержку в армии среди офицеров военного времени, а вторые — среди купцов и промышленников.
Большевиков большинство из «новых» офицеров поначалу вообще никак не воспринимало. Причина была очень простая. Этот момент, кстати, не учитывают большинство авторов преклоняющихся перед офицерами — белогвардейцами. Если и учитывают, то только для внутреннего пользования видимо. Хотя как показывает практика, не учитывают специально, иначе все выкладки этих историков моментально рушатся.
В 1917 году большевики были очень небольшой партией. Учитывая еще и тот момент, что в июле 1917 года их фактически разогнали, а остатки партии большевиков были загнаны в «подполье», то возникает всего один вопрос.
Кого же на самом деле поддержали «двенадцать апостолов» и другие кадровые офицеры в большинстве своем?
Ответ прост. Эти люди поддержали свой народ, страну и людей, которые перестали говорить и начали наводить в стране порядок, то есть большевиков.
Штаб-офицеры в подавляющем большинстве были кадровыми, начавшими службу ещё до войны. Именно они были наиболее консервативны и были теми про кого принято говорить — слуга Царю, Отец солдатам. Само понятие республики им было во многом чуждо. Революцию они встретили с недоумением. И чем дальше, тем больше им не нравилось происходящее в стране. Выступление Корнилова было взрывом именно их недовольства. Кадровое офицерство выступило против того бардака, который творился в стране. Даже те кадровики, кто не участвовал в мятеже, явно одобрили действия Корнилова.
Кадровое офицерство поддержало большевиков, потому что те обещали навести порядок и действительного его наводили. Был громадный контраст между Временным правительством и правительством большевиков. Если Февралисты устроили говорильню, развал и бардак в стране, то Октябристы начали действительно работать. Поэтому к ним и потянулись кадровики. Не из-за того, что разделяли коммунистическую идеологию, а потому что устали от либеральной говорильни. Раскол с большевиками произошел позже. После того как был объявлен «Красный террор». Мало кто из кадровых офицеров захотел быть и стал палачом. В их среде было слишком сильно понятие об Офицерской Чести. Их воспитывали на этом.
Кадровиков в РККА привлекли желание и возможность навести порядок в стране. Понятия революции и контрреволюции им было чужды. Как и политика. «Армия вне политики!» — это именно их девиз. Вот ему они и следовали. Они воевали за целостность и сохранение России, хотя бы она и называлась РСФСР. Гражданская война была настоящим кадровым офицерам не по душе. Многие из них заняли нейтральную позицию, как например Брусилов. Алексей Алексеевич до 1920 года твердо стоял на позиции невмешательства и нейтралитета. Что не помешало ему в дальнейшем служить в Красной армии на высоких должностях.
Именно в силу этих причин большинство именно кадровых офицеров встали на сторону большевиков. Именно поэтому те, кто воевал на стороне белогвардейцев, выжил и эмигрировал, до конца жизни чувствовали себя предателями. Ибо, что есть ностальгия, как не чувство вины перед своей Родиной?
Как бы там ни было, в рядах Красной армии оказалось немало достойных кадровых офицеров и генералов. Но эти «двенадцать», про кого я вспомнил, даже среди тех, кто служил новой власти, были исключением.
Эти кадровые офицеры не просто поступили на службу новой Республике Советов добровольно, они занимали посты исключительной важности. Именно эти военные специалисты, работая не за страх, а за совесть, своими оперативными распоряжениями поставили в тяжелое положение армий Деникина, Колчака, Петлюры. Во многом благодаря их усилиям создан военно-административный аппарат, возрождена Академия генерального штаба, правильная организация пехоты, артиллерии и та своеобразная система боев большими конными массами, вошедшая в историю как операции конницы Буденного. Все двенадцать подготавливали победу большевиков над белым движением и на них же, противники и исследователи Гражданской войны, симпатизировавшие белогвардейцам, возлагали ответственность за победу новой власти, даже в большей степени, чем на самих большевиков.
Именно трудами этих людей, работавших за тяжелыми занавесками в тиши столичных кабинетов, создавался фундамент побед. На полях сражений, под орудийный гул, сухой треск ружейных выстрелов и звон клинков воплощались их идеи.
Нужно было дать этим людям спокойно и эффективно работать.
Я задумался о том, кого и куда назначить. Через некоторое время решил особо не мудрить и уже сейчас, с небольшими изменениями, назначить «апостолов» на те должности, которые они и займут в будущем.
Необходимо было срочно назначить начальником Полевого штаба РВС бывшего генерал-майора и генерал-квартирмейстера штаба Западного фронта Павла Павловича Лебедева. Именно этот генерал в той истории стал разработчиком планов по разгрому колчаковских армий в Сибири и деникинских войск в ходе решающей орловско-кромской операции. Стратегические способности Лебедева высоко оценивал генерал Брусилов. По его мнению, именно Лебедев, будучи человеком, чрезвычайно умным и работоспособным, наладил эффективную работу полевого штаба РККА. Во многом, именно реализация разработанных им планов, определила ход войны.
«Да и Шапошникову с ним работать будет хорошо. Оперативный план Борис Михайлович составит, после этого его надо будет направить в Пермь. После чего можно назначать его начальником оперативного управления Полевого штаба Реввоенсовета. На своем месте и будет работать», — вспомнил я о только что ушедшем полковнике. Именно в соавторстве с Борисом Михайловичем будут спланированы большинство крупных и успешных операций Красной армии.
Я опять задумался, потом вспомнил, что в той, предыдущей истории Лебедев сменил на должности начальника Полевого штаба, Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича. Бывший царский и будущий советский генерал-лейтенант Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Накануне революции он был начальником штаба Северного фронта. Брат известного революционера. По его собственным словам, он не без колебаний пошел служить большевикам. Михаил Дмитриевич сыграл едва ли не определяющую роль в деле организации советских Вооруженных Сил.
После зверского убийства матросами генерала Духонина именно Бонч-Бруевич ввиду германской угрозы приложил максимум усилий для сохранения технического аппарата Ставки, на базе которой и началось создание кадров для будущей Красной армии. Во многом этому способствовало доверительное отношение Ленина к бывшему генералу, сумевшему убедить вождя в необходимости привлечения военспецов к формированию красногвардейских отрядов.
Именно Михаила Дмитриевича следовало срочно назначить начальником управления военной инспекции и заместителем начальника штаба РВС и поручить реорганизацию армии. Именно ценные рекомендации Бонч-Бруевича по реорганизации непомерно раздутого управленческого аппарата Красной армии во многом способствовали укреплению революционных Вооруженных Сил.
Следующим на очереди был бывший генерал-лейтенант и комкор Андрей Евгеньевич Снесарев. Вступив в Красную армию, был направлен в Царицын. Обороной города руководили Ворошилов и Сталин. Снесарев в тот период занимал довольно высокую должность — военрука Северокавказского округа и поэтому не подчинялся непосредственно Ворошилову со Сталиным. Однако конфликт между ними все же возник, и Снесарева перевели в Москву, впрочем, Ворошилов и Сталин вскоре также покинули Царицын: первый — вследствие военной некомпетентности, второй — из-за конфликта с Троцким.
Мне было, что вспомнить о Царицыне. Тут я усмехнулся и решил, что необходимо их помирить и срочно назначить Андрея Евгеньевича начальником Академии Генштаба. Пусть занимается развитием и становлением советской военной науки.
Нельзя было обойти вниманием и бывшего генерал-майора начштаба армии Александра Александровича Самойло.
«Отличный заместитель главкома будет, — я прислушался к себе. Бывшего генерала ценил и предыдущий Троцкий. — Решено».
Самое интересное заключалось в том, что Самойло станет в будущем генерал-лейтенантом авиации и прекрасным военным теоретиком.
«Кто еще?» — я налил себе еще кофе.
Бывший генерал-лейтенант командарм Владимир Иванович Селивачев в августе 1917 года оказался подчиненным Деникина, возглавлявшего Юго-Западный фронт. Деникин писал в своих многотомных «Очерках русской смуты»: «Генерал Селивачев — прямой, храбрый и честный солдат, который был в большой немилости у комитетов». Последнее утверждение бывшего главкома, видимо, соответствует действительности, ибо Селивачев в августе 1917 года после провала Корниловского мятежа был арестован и заключен вместе с Деникиным в Бердичевскую тюрьму.
Когда в той истории в августе 1919 года мощным наступлением большевики попытались остановить стремительное продвижение белых армий на южном направлении, во главе ударного кулака Южного фронта стоял Селивачев. Первоначально действия красных были успешны, однако добровольцы, произведя перегруппировку, ответили мощным контрударом и едва не окружили противника. Вскоре после этой операции Селивачев внезапно умер. Спустя годы в рассказе «Исповедь» Деникин представил версию, что Селивачев специально подставил большевистские дивизии под удар противника, за что был отравлен коммунистами. Насколько оказался прав белый генерал в своем предположении, до сих пор неизвестно. Однако вне зависимости от политических симпатий Селивачева нужно сказать, что своими грамотными действиями он спас вверенную ему группу армий от разгрома и окружения.
«Вот и направим Владимира Ивановича командовать Южным фронтом. Пусть собирает силы и готовится к наступлению. Да и сейчас там дел полно, одна организация активной обороны чего стоит. Надо будет попросить у Дзержинского пару чекистов в помощь Селивачеву», — я пробарабанил пальцами по столу на мотив «И вновь продолжается бой». Этого мотива и самой песни еще не было и не будет до 1974 года. В свое время Иван Васильевич любил отстучать пальцами что-то вроде «Смело, мы в бой пойдем за власть Советов» или «Вихри враждебные», новое тело поразительно легко освоилось и с этими мелкими привычками.
«Да и напишут ли Александра Пахмутова и Николай Добронравов эту песню? Или там будет про Троцкого? — подумалось вдруг мне. Я рассмеялся и пропел. — И Троцкий такой молодой и юный Октябрь впереди!».
Посмеявшись еще некоторое время, я вернулся к размышлениям о Селивачеве.
«Так что с Владимиром Ивановичем делать? Тройку ему надо выделить. Вот! Заодно и присмотрят, а то занервничать можно, когда такие прекрасные специалисты во цвете лет умирают непонятно от чего. А вот бывшего подполковника Ивана Христофоровича Паука следует назначить начальником штаба Южного фронта, отправив его в подчинение Селивачева».
Я потер руки и продолжил размышлять и распределять специалистов.
«Бывший генерал-майор и комдив Павел Павлович Сытин поедет на Западный фронт командующим. Там необходимо занимать территории, которые оставляют немцы, и налаживать взаимодействие частей».
Сытин был однокашником Деникина и именно против него он уже успел повоевать в качестве командующего Южным фронтом в сентябре-октябре 1918 года.
«Тогда сами же отдали ему приказ о наступлении, а должную подготовку не обеспечили», — я решил лично извиниться перед незаслуженно снятым командующим. После того как войска под руководством Павла Павловича провели тяжелейшие оборонительные бои с белоказаками, сдерживая противника на огромном пространстве от Брянска до Кизляра, Сытин был снят с должности и назначен начальником отдела управления делами Реввоенсовета.
«Или его поставить командующим Южным фронтом, обстановку он знает? — я опять задумался. — Селивачева можно направить на Западный фронт. Наверное, так и сделаем. Меньше надо будет вникать в обстановку».
Бывшего генерала от инфантерии и комкора Андрея Медардовича Зайончковского, который на данный момент состоял старшим делопроизводителем Отчетно-организационного отдела Организационного управления Всероглавштаба, необходимо было назначить командармом будущей Второй Ударной армии, которая будет формироваться для Южного фронта.
— А Семена Михайловича куда? — вслух спросил я себя. Лично я с достаточно большим уважением относился к заслугам будущего маршала, который имел известность лихого кавалериста, был награжден «полным бантом» Георгиевского креста. Но у старшего унтер-офицера Буденного с нормальным военным образованием были проблемы, да и с дисциплиной тоже. Отряды Буденного отличались высокими боевыми качествами, но в то же время представляли собой недисциплинированные части Красной Армии. Обычным делом здесь были мародерство, грабежи, расстрелы, еврейские погромы, против чего Буденный, если и возражал против всего этого безобразия, то и не боролся с ним.
«Это надо прекращать. Анархизм нам не нужен, а вырастить прекрасного военного деятеля из Семена Михайловича очень не помешает», — идея вроде бы была неплохая.
«Сделаем так. Андрея Медардовича сейчас назначим командармом, а Семена Михайловича его заместителем. Пусть учится. Потом поменяем местами», — решил я, наконец.
Зайончковский сражался бок о бок с Деникиным в Первую мировую — его корпус дрался совместно с Четвертой стрелковой «Железной» дивизией будущего белого вождя и показал себя прекрасно. В предыдущей истории в момент решающих боев под Орлом осенью 1919 года Андрей Медардович возглавлял штаб Тринадцатой армии, занимавшей ключевое положение в группировке войск Южного фронта. Буденный будет под хорошим присмотром.
Среди этих же «двенадцати» был и бывший генерал-майор Андрей Андреевич Свечин. Выдающийся военный мыслитель и писатель того времени. Отставить его без внимания было бы преступлением.
«Его направим начальником управления в Полевой штаб и заодно преподавать в военную академию».
Оставались еще двое. Эти офицеры помогали Михаилу Васильевичу Фрунзе. Именно разработанные ими планы он осуществлял столь прекрасно.
«Помощники у Михаила Васильевича были прекрасные. А то, что он оказался не менее талантливым исполнителем отличных планов — это только плюс ему», — я напрягся припоминая.
Бывший генерал-майор комкор Федор Федорович Новицкий. Как раз в декабре 1918 года назначен начштаба, помощник и заместитель Фрунзе. Потом он станет заместителем командующего всей Южной группы войска Восточного фронта. Операции Южной группы войск были великолепно спланированы и осуществлены именно Новицким. Федор Федорович в 1943 году в той истории стал генерал-лейтенантом авиации.
Бывший генерал-майор комполка Александр Алексеевич Балтийский. Его боевая деятельность также связана с Фрунзе и Новицким. С августа 1918 по апрель 1920 года он прошел путь начштаба, начав с Четвертой армии Восточного фронта и до Туркестанского фронта.
Именно эта троица — Фрунзе, Новицкий и Балтийский и наводила шороху среди белогвардейцев.
Их тоже необходимо было привлечь, в качестве начальника штаба ударной группировки — Новицкий, а начальником оперативного отдела Ударной армии поставить Балтийского.
Сейчас Балтийский командовал Четвертой армией. Следовало его немедленно вызвать в Казань. Армия и без него дойдет.
Приняв решения, я вызвал секретаря и продиктовал ему тексты телеграмм с вызовами военных специалистов в Казань, куда и так уже собирался ехать. Я не сомневался, что эти люди проявят себя не просто наилучшим образом, как и в той, известной здесь только ему истории, они проявят себя еще лучше, а он им в этом поможет.
Был и еще один немаловажный в истории момент. Иосиф Виссарионович Сталин в большой степени смотрел на военных специалистов с неприязнью из-за конфликта с Львом Давидовичем. К офицерам вообще в большой степени относились с недоверием, что было совершенно ни странно, необходимо было срочно менять к ним отношение. Особенно к оставшимся кадровым офицерам.
Предыдущий Лев Давидович был хорошим топ-менеджером. Он прекрасно понимал, что без этих специалистов у него ничего не получится с РККА. Именно поэтому «Трибун Революции» сделал ставку на бывших кадровых военных. В этом он был, безусловно, прав. Одно из основных правил — не можешь сделать сам, найми профессионала. Лев Давидович уже этим внес большой, если не сказать определяющий вклад в создание и становление вооруженных сил нового государства. Вот только моральные качества Троцкого и его полное не знание военных вопросов скорее не помогали, а мешали кадровикам. Лев Давидович делал большую политику и практическими вопросами предпочитал не заниматься, что не шло на пользу делу. Его конфликт со Сталиным в какой-то мере предопределил судьбу многих из кадровиков.
После ухода секретаря я задумался над вопросом о командующем Первой Ударной армией и вспомнил о Михаиле Васильевиче Фрунзе. В Советском Союзе о Фрунзе было принято говорить как о блестящем, почти легендарном, стратеге и полководце, сокрушившем белых на Востоке и поставившем последнюю точку в Гражданской войне. Вообще удивительно было, что на фронте до Революции он занимался только агитацией. В 1917 году командовал милицией, а потом был военкомом Иваново-Вознесенской губернии, после левоэсеровского мятежа военкомом Ярославского военного округа. Талант же его раскрылся именно в командовании войсками. Именно Фрунзе и надо было назначать командующим группировкой.
«Вот это я понимаю, использование служебного положения и полномочий в личных целях», — сказал я себе, и как было свойственно Троцкому, громко и заливисто рассмеялся.
Снова вызвал Глазмана и продиктовал текст телеграммы вызова Михаила Васильевича.

16 декабря 1918 года.
Все шифром.
Москва Полевой Штаб РВСР Фрунзе М.В.

Приказываю срочно выехать в Казань в распоряжение Предреввоенсовета. Быть 18 декабря, крайний срок.

Предреввоенсовета Троцкий. Бугульма.

Глава 11

18 декабря 1918 года. 
Казань. Поезд-штаб Троцкого. 06:30 
В Казань Иосиф Виссарионович прибыл под утро. Получив, 16 декабря ночью, телеграмму Льва он согласился на встречу. Посовещавшись с Дзержинским перед отъездом, Сталин выработал несколько линий поведения, в зависимости от действий Троцкого.
Сейчас же все должно было встать на свои места.
Сталину и Дзержинскому было совершенно неважно, примет или нет Лев Давидович предложение о сепаратном мире, им нужно было посмотреть на реакцию Льва, получившего подобное послание. Поэтому Иосиф Сталин был полностью готов к разговору, к любым обвинениям в свой адрес, а также к полному их отсутствию. Дзержинский не отметал и ту возможность, при которой Лев Троцкий решил просто посмотреть на Иосифа Виссарионовича, так сказать — хотел «заглянуть в глаза», а информация, якобы служившая поводом для встречи, могла быть совершенно любой. К этому Сталин тоже был хорошо готов, как и к очной ставке с посланником, которого Дзержинский инструктировал в его присутствии. Хотя последнее утверждение несколько не соответствовало истине. Детали операции разработал именно молодой сотрудник ВЧК, который приехал вместе с Дзержинским из Москвы и уже успел заинтересовать Феликса Эдмундовича своими личными качествами и работой. Иосиф Виссарионович тоже про себя отметил молодого чекиста. Не каждый вызовется сам выполнять столь рискованную операцию, имевшую большую вероятность уничтожения исполнителя.
Мы встретились в вагоне-салоне моего поезда, сердечно поздоровались, и, оставшись одни, начали разговор. Я, конечно, волновался, но не сильно. Смысла особого не было, так как я понимал, что Сталин, по лицу которого совершенно невозможно что-либо прочитать, готов к разговору и внимательно следит за моей реакцией вообще. Если письмо было провокацией, то очень внимательно. Поэтому показывать ему свои чувства было рано. С другой стороны ходить вокруг и около тоже особого смысла не было.
«Сначала надо ввязаться в битву, а там видно будет», — подумал я и обратился к Иосифу Виссарионовичу.
— Коба, — я несколько помедлил. Потом как бы решившись, продолжил. — Я получил вот такое послание и хочу, чтобы ты с ним ознакомился. Считаю это очень важным, поэтому и попросил тебя приехать архисрочно.
С этими словами я протянул Сталину письмо Пешкова. Тот взял письмо и принялся внимательно его читать. Про себя я отметил, что за время прочтения у Кобы не дрогнул ни один мускул, лицо оставалось совершенно спокойным. Дочитав послание, Сталин аккуратно положил его на стол и, внимательно посмотрев на меня.
— Лев, почему ты решил показать это письмо именно мне? Оно конечно интересное, но совершенно не в моей компетенции, скорее уж надо было договариваться о встрече с Феликсом, это его епархия, — Станин выжидательно смотрел на меня, но так как я молчал, Иосиф Виссарионович продолжил. — Или Владимира Ильича и ЦК надо было поставить в известность. Так почему я?
— Потому, что после прочтения письма и разговором с юношей по фамилии Зайденварг, который мне это письмо привез, у меня сложилось два варианта действий, и я хотел их обсудить именно с тобой. Сейчас объясню.
Сталин немного напрягся. Это не было заметно ни по его фигуре или позе, ни по выражению лица, но я ощутил это. Он закурил и, затянувшись, сказал, — Объясняй, Лев. Пока еще я не очень понимаю, что происходит.
Я усмехнулся.
— Я тоже не совсем понимаю и поэтому, как я уже сказал, вариантов два. Первый — все это действительно, правда, и предложение реальное. В этом случае его необходимо принимать и начинать усиленно работать по его воплощению в жизнь, и ты должен мне в этом помочь, Коба.
После этих слов я внимательно посмотрел на Сталина. Тот сначала несколько удивленно глянул на меня, но потом видимо справился с первой реакцией и ответил достаточно спокойно.
— Лев Давидович, ты совсем сошел с ума после удара по голове, раз мне такое предлагаешь?
— Нет, Иосиф Виссарионович, это ты не понимаешь. Мы не можем отказаться от такого предложения. Если предложенное настоящее, то его необходимо принимать. Обязательно. Объясню.
Во-первых, мы освобождаем территорию республики, заметь, освобождаем бескровно и получаем контроль до Байкала. Мы свои ходом туда год идти будем, если не два и это в постоянных боях и сражениях, при потерях и огромных затратах ресурсов.
Второе — мы получим золото. Предлагают триста тонн, а мы поторгуемся и получим тонн триста пятьдесят-четыреста. Золото — это хлеб, станки, промышленные товары, которые мы сможем закупать, например в САСШ.
Третье — это мир с Антантой и возможность повесить все царские долги на Деникина и Колчака, пусть они расхлебывают. Расхлебать не смогут и через несколько лет сами приползут к нам или мы их добьем в спокойной обстановке. Мир с Антантой — это свободный доступ торговых кораблей в Петроград и Архангельск, не говоря уже о том, что в Архангельске нам достанутся очень большие запасы, которые сейчас находятся под контролем интервентов и которые, они, скорее всего, уничтожат перед эвакуацией. Один сплошной плюс. Мы же не будем им сообщать, что надуваем их самым наглым образом?
Я пожал плечами и продолжил говорить.
— Пока суть, да дело, мы спокойно соберем силы, справимся с внутренними проблемами, наведем порядок и после этого спокойно ударим, в удобный для нас момент. Пообещать мы можем все, что угодно, и подписать я могу вообще любые бумаги. Пусть потом в суде доказывают, что Лейба Бронштейн их наглым образом обманул. Воевать они все равно не будут. Устали за четыре года от войны и для того чтобы загнать солдат на войну в Россию им придется очень и очень постараться. Сомневаюсь, что они смогут это сделать. Воевать никто не будет. Поэтому надо это делать.
Иосиф Виссарионович ошарашено смотрел на меня, такого заявления он вообще не ожидал.
— Лева, ты совершенно сошел с ума. Более идиотского предложения я в жизни не слышал. Ладно, ты сам решил утонуть, так ты еще и меня с собой тянешь?
— Ты не понял, Коба. Идея состоит в том, чтобы притвориться и заключить этот договор, а потом, когда надо будет платить по счетам мы их просто «кинем».
— Что мы с ними сделаем? Куда кинем?
— Не куда, а кого, Иосиф Виссарионович. Англия и Франция постоянно что-то делают и получают за наш счет, за счет России. Я предлагаю поправить наши дела за их счет, а потом, когда придет время расплачиваться с ними, отказаться от выполнения договоренностей с Антантой. Я не понимаю, почему мы должны разделить свою страну в угоду тем же англичанам или французам? Я совершенно не собираюсь делать для этого хоть что-то. То, что Российская Империя развалилась и агонизирует, совершенно не означает того, что мы должны отдать кому-то хоть пядь нашей территории. Коба, это прекрасная возможность поправить наше положение. Второго такого шанса не будет. Поэтому я и прошу тебя помочь мне. Одному мне не справиться. Представь только, одно объяснение с Владимиром Ильичом чего будет стоить, а проведение решения в ЦК партии? И это, только в том случае, если Ленин не прикажет меня расстрелять сразу же, у себя в кабинете, из пулемета. Коба, ты обязан мне помочь. Это нужно для страны, для людей, для будущего развития. Неужели мы упустим такую возможность сделать блестящий гешефт? Моя еврейская душа просто разрывается от предвкушения выигрыша в этой комбинации. И что теперь, нам таки необходимо в силу каких-то там теоретических убеждений просрать такую потрясающую для всей страны возможность?
Коба, я не верю, что ты мне не поможешь убедить Владимира Ильича!
Не верю!
Сталин потрясенно молчал. Такого они с Дзержинским совершенно не ожидали. Всего чего угодно, ответной провокации, убийства посланника, скандала в ЦК, громогласного заявления о своей чистоте в «Правде». Сейчас же даже возразить Льву Давидовичу было нечего. Он был прав полностью. Иосиф Сталин совершенно не ожидал такого уровня государственного сознания в бывшем журналисте, прекрасном агитаторе и позере, в «проститутке» Троцком.
«И что теперь делать? — думал Иосиф Виссарионович. — Надо как-то выходить из положения. Вот только как?»
Вопрос действительно был более чем насущным. Сталин осознал, что всей проведенной операцией он загнал в ловушку и себя и Дзержинского. Теперь нужно было выбираться и при этом не испортить отношений со Львом, которые только начали налаживаться.
Для того чтобы выиграть время на обдумывание дальнейших своих шагов, он спросил, — Ты говорил, что вариантов у тебя два. Первый я услышал, а какой второй?
Я очень пристально посмотрел на Иосифа Виссарионовича. Посмотрел тем немигающим «змеиным» взглядом, от которого некоторые вздрагивают, и который был присущ одному моему другу в прошлой жизни, потом вздохнул, покачал головой и ответил.
— Второй вариант — это провокация. Причем твоя, Иосиф провокация. Точнее твоя и Феликса провокация. Таким способом вы меня проверить решили. Где-то вот так я думаю.
Сталин молчал. Да и что он мог сказать в такой ситуации? Оставалось только ждать продолжения. Между тем, я, не дождавшись ответа, продолжил.
— Я не знаю, как можно было за четыре-пять дней подготовить и закрутить всю эту интригу, но вероятности того, что вы с Яцеком могли такое провернуть, я не исключаю. В соответствии с этим складывается такая ситуация. Если я сейчас доведу до сведения Ленина и ЦК партии полученную информацию, может разгореться громадный скандал. Будут замешаны Троцкий, Сталин, Дзержинский, Свердлов, Горький. Это может привнести серьезный раскол в наши ряды и это в то время, когда нам необходимо консолидировать наши усилия, когда мы обязаны забыть о личном благе и думать только о стране, о людях, которые ее населяют. Все это в условиях острейшей нехватки кадров и на фоне непрекращающейся Гражданской войны, развала страны, разрухи и надвигающегося голода. Поэтому, Коба, у меня к тебе совершенно прямой вопрос.
Сталин внимательнейшим образом слушал меня.
— Коба, ответь мне честно. Это действительно ваша с Феликсом провокация или вы не имеете никакого отношения к этому письму?
Я видел, что Иосиф Виссарионович не знает, что сказать мне в этой ситуации и поэтому я принялся объяснять ему свою позицию в отношении происходящего.
— Если это акция, которую ты и Яцек решили провести с целью моей проверки, то я это прекрасно пойму и не стану обижаться или закатывать истерику. Я все понимаю. Вам странно происходящее и вы мне не верите в полной мере, вот и решили проверить таким образом. Я считаю, что это обычный рабочий момент и эта история никогда не станет достоянием общественности. Я верну тебе Зайденварга, можешь поступать с ним по своему усмотрению, и отдам письмо. Иосиф, ты должен ответить мне честно и откровенно. Ты же понимаешь, что если бы я хотел скандала, то Владимир Ильич уже бы знал о положении вещей, что только укрепило бы мой личный авторитет в партии и в массах? Кроме того, одно дело отработать прекрасный вариант, и совершенно другое — сработать вхолостую, вызвать скандал и раскол. Ты же понимаешь, что я не могу работать в таких условиях? Как мне принимать решения? Именно поэтому я и настаивал на этой встрече.
Иосиф Виссарионович продолжал молчать, видимо подходящего ответа ему в голову еще не пришло, но, наблюдая за его реакциями, я все больше и больше убеждался, что попал в точку и все происходящее именно провокация Кобы и Яцека. Именно молчание Сталина служило для меня главным аргументом в пользу варианта с провокацией. Видимо он не смог предугадать ход моих размышлений, и оказался попросту не готов к подобной ситуации и к такому раскладу. Иосифу Виссарионовичу оставалось только красноречиво молчать и думать, как выпутаться из ловушки, в которую он себя загнал. Он сидел, опустив глаза, и обдумывал положение. Отпускать на самотек подобные размышления я совершенно не собирался. Выдержав небольшую паузу, чтобы дать Сталину, некоторое время для размышлений, я мягко обратился к нему.
— Коба, не надо ничего сейчас выдумывать. Просто ответь мне честно, и мы вместе посмеемся над произошедшим недоразумением. У меня есть только одно условие.
При этих словах, напряженно размышлявший все время пока я говорил, Сталин, поднял на меня взгляд.
— Какое условие, Лев? — спросил он.
Лев Давидович открыто, по-доброму улыбнулся и ответил.
— Ты мне расскажешь, как вы с Яцеком за четыре дня все это смогли организовать. Это же уму непостижимо! Как вы смогли организовать такое мероприятие за столь ничтожно малый срок? Это не может не вызывать уважения. Я обязан это знать. И кроме этого ты мне расскажешь кто таков этот ваш посланник? Очень перспективный юноша, произвел на меня самое благоприятное впечатление, — с этими словами я встал и, подойдя к Иосифу Виссарионовичу, протянул ему руку. — Согласен с такими условиями, Коба?
Сталин раздумывал буквально несколько секунд. Он, прекрасно понимал, что их с Дзержинским игра полностью раскрыта и отказ от признания может принести громадный вред. Иосиф Виссарионович поднялся из кресла и пожал протянутую мной руку.
— Согласен, Лев, и вынужден просить у тебя прощения. Это действительно наша провокация, — при слове «провокация» Иосиф Сталин поморщился.
— Не провокация, а проверка, мой друг. Очень правильная и грамотная, между прочим, — я перестал улыбаться. — Как ты считаешь, Коба, я прошел твою проверку?
Я прямо, практически не мигая, смотрел в глаза своего собеседника. Иосиф Виссарионович выдержал этот взгляд.
— Прошел, Лев. Слово Джугашвили тебе даю. И еще раз, извини. Я понимаю, что мы переборщили. Спасибо, что ты остановился и подумал, а потом вызвал меня.
Я видел, что Сталин не обманывает. Мы пожали друг другу руки и сели назад в кресла.
— Хорошо, Коба, простил. Забыли об этом. Единственное, о чем попрошу тебя, ты меня предупреждай в следующий раз. Я действительно парню поверил. Представляешь, сколько «шороху» могли навести? — я опять улыбнулся. — Ты знаешь, Иосиф Виссарионович, у меня появилась идея, о необходимости создания Отдела Специальных Операций, подобных вот этой. Представляешь, насколько нужна нам такая организация? Как считаешь, Феликс одобрит идею?
Сталин уважительно посмотрел на меня, после чего спросил прямо.
— Лева, я тебя не узнаю совершенно и Феликс тоже. Поэтому мы не знаем, как реагировать на то, что ты говоришь и делаешь. Скажи мне честно, что с тобой произошло?
Я немного подумал, перед тем как ответить. Это был, пожалуй, один из ключевых моментов и ответить нужно было правильно.
— Знаешь, Коба, я, наверное, прозрел. Не знаю сейчас, как тебе это объяснить, но я многое обдумал, многое понял и увидел. Я задумался над вопросом — зачем мы сделали эту революцию? Чтобы убрать царя? Нет. Не для этого. А для чего тогда и для кого? Для людей, для того чтобы все жили богато, а не для того чтобы просто поделить то, что есть на всех и сделать всех бедными. Это путь разрушения, а нам надо созидать, строить, претворять в жизнь. На всех людей богатства сейчас все равно нет. Его надо делать, создавать, трудиться. А что делаем мы? Мы рвем страну и власть на куски. Даже не на куски, а на кусочки. Для чего? Для того чтобы у всех было чуть-чуть? Разве это правильно? Разве для этого все затевалось?
Я встал из кресла и принялся ходить вокруг стола.
— Иосиф Виссарионович, посмотри вокруг. Что происходит сейчас? Задай себе вопрос — кому это выгодно? Посмотри, какой бардак творится кругом и на то, что делаем мы сами со своей страной и с народом, с людьми. Я очень много об этом думаю. Мне не нравится то, как мы делаем нашу работу. Цель у нас правильная, а вот исполнение подкачало. Я считаю, что нужно весь этот бардак заканчивать как можно быстрее. Сейчас у нас очень выгодная ситуация. Только что закончилась Мировая война и от нее все настолько устали, что ближайшие годы Европа воевать по-крупному точно не будет. У них по горло своих собственных проблем. Им всем совершенно не до нас, поэтому у нас появляется возможность создать сильное государство, в котором будут жить свободные люди, хозяева своей страны, а не анархисты по углам.
Я остановился и внимательно посмотрел на Иосифа Сталина. Он пристально за мной наблюдал. Вполне возможно, что в тот момент он искал фальшь в моих словах и мыслях. Но никакой фальши во мне не было. Я говорил то, что действительно думал.
— Коба, мы можем пыжиться сколько угодно, но на одну минуту представь себе такую ситуацию. Прямо сейчас Англия, Франция, Америка и Япония собирают войска, полнокровных дивизий пятьдесят на всех и вводят их в Россию. Пятьдесят дивизий для них это такая малость, что они если и заметят, то не особо. Как считаешь, сколько недель мы продержимся? Объективно.
Сталин нахмурился, задумавшись. Думал он несколько минут, периодически поглядывая на меня. Я внимательно смотрел на Иосифа Виссарионовича, терпеливо ожидая ответа.
— Достаточно долго, Лев, вспомни Великую Французскую Революцию. Они долгое время сдерживали интервентов и даже атаковали.
— Иосиф, французы во время своей Революции, не разрушали сельское хозяйство и промышленность, не уничтожали полностью структуру управления, не вели Гражданскую войну между собой. А мы? Кругом разруха и бардак. Мы уничтожаем все, до чего только можем дотянуться, а ведь что-то из старого можно использовать, оставив на месте. Например, сейчас продразверстка — вынужденная мера. Нам просто негде больше взять хлеб и не на что его выменять у крестьян. При этом мы посылаем реквизировать хлеб людей, которым совершенно все равно, что будет посеяно на следующий год, им главное выполнить план по сдаче хлеба. Они не знают, сколько семян нужно для того чтобы у нас был хлеб следующей осенью, не думают о завтрашнем дне. Таким образом, мы скоро заберем все запасы хлеба у крестьянства. Один неурожайный год принесет нам голод по всей стране. Уже сейчас начались крестьянские выступления. Скоро они перерастут в восстания, а потом в войну? Кто в этом будет виноват?
Сталин слушал не перебивая.
— Мы будем виноваты, Коба. Только мы. Если мы взялись управлять государством, то надо им управлять, а не заниматься теоретизированием, что сейчас мы и делаем, в большинстве своем. Если рассмотреть с этих позиций ситуацию, то, сколько мы продержимся против сильных интервентов?
— Я думаю, что пару месяцев, Лева. Не более.
— А я думаю, что не более одного, Коба. По той причине, что все наше государство сейчас — это границы Московского Княжества, времен Ивана Грозного и пятьдесят дивизий для нас это как против их нового танка наш старый пулемет. Краску мы им точно посечем, искр будет много, патроны расстреляем, если конечно успеем, но то, что нас быстро раздавят — факт. Отбрось политическую теорию и взгляни на факты. Не согласен?
Сталин опять задумался. На этот раз он ответил быстрее.
— Согласен, Лев. Мне конечно надо хорошо обдумать твои слова, но ты прав. Мысли правильные и своевременные.
— Хорошо, что ты меня правильно понимаешь, Иосиф Виссарионович. Ведь если сегодня мы не будем задумываться о практических задачах, которые стоят перед нами, и решать их сейчас, а будем говорить только о «Светлом будущем», то, скорее всего завтра у нас закончатся ресурсы, хлеб, свет, вода, деньги и доверие людей.
— Ты очень прав, Лев Давидович. Мало кто из наших товарищей по Партии понимает это также хорошо, как ты сейчас сказал. Оправдывают свои действия текущим моментом и не хотят с этим моментом расставаться. Не понимают, что чем дольше все это продлится, тем дольше и труднее потом будет выправлять положение. Слишком многие думают только о сегодняшнем дне и, прикрываясь красивыми словами, решают свои личные проблемы. Слишком многие. Не обижайся, но я всегда относил тебя именно к таким людям, Лев.
Иосиф Виссарионович внимательно смотрел на Льва Троцкого таким взглядом, как будто видел его впервые.
— Скорее всего, ты был прав, Иосиф Виссарионович. Сейчас я и сам это понимаю. Я почему-то решил, что делать высокую политику — важнее всего. А на самом деле я очень ошибался. Я выбрал неправильный путь и признаю это. Я был «попутчиком», человеком, который за счет происходящего решает свои собственные проблемы. Это в корне неверно. У нашей партии сейчас слишком много «попутчиков». Я не имею в виду людей, с которыми мы расходимся в политических взглядах, я говорю о тех, кто, прикрываясь именем партии большевиков, творит зло и разрушение, грабит, убивает и насилует, а таких множество. В июле 1917 года мы были едва ли не самой маленькой по количеству членов партией профессиональных революционеров. Фактически мы находились в подполье. Тогда нас уже практически списали со счетов и не брали в расчет. Сейчас же из-за притока громадного количества членов партия «разбухла». Но это не качественный, а количественный рост. В качестве мы очень сильно проиграли. К нам примазались уголовники, которых мы объявили социально близкими, множество деклассированных элементов, все разгильдяи и бездельники, которые никогда не работали и в своей жизни ничего путного никогда не сделали. Уму непостижимо, что они творят, прикрываясь большевизмом.
— Лев, но мы тоже занимались терроризмом и эксами. С точки зрения закона Российской мы тоже были уголовниками. Мы точно так же как и они, этот закон нарушали. Как мы теперь можем отвернуться от людей, с которыми мы сидели на одних нарах?
— Между нами большая разница. Мы никогда не убивали простых людей за рубль, не воровали, по той причине, что не хотим работать, не насиловали, будучи пьяными и не крали у бедняков. Мы всегда брали только у Империи, крайний случай — у действительно богатых людей. С точки зрения закона — это бандитизм чистой воды, нельзя этого отрицать. Вот только почему, после того как уголовники были объявлены нами социально близкими, они не прекратили нарушать закон. Теперь уже наш, народный закон. Наоборот, пользуясь условиями, уголовники еще больше развернулись и увеличили масштаб своей деятельности. Они грабят, убивают и насилуют не только богатых, но и бедных? Разве не так, Коба?
— Согласен, Лев. Ты очень прав.
— Это хорошо, что ты признаешь мою правоту. Нам нужно срочно заняться чисткой партийных рядов и начать принимать в партию специалистов, а не всякий сброд. Эти примазавшиеся и являются нашими «попутчиками». Пора перестать уничтожать инженеров, врачей или специалистов только за то, что они, к примеру, дворяне. Они и так всего боятся и хотят, чтобы вся эта вакханалия прекратилась, чтобы наступил порядок. Пора подтягивать их к себе, в свои ряды. Надо поднимать престиж большевиков. Необходимо создать специальную Комиссию по партийному контролю. Пора переставать карать «чужих» по любому поводу и без повода и заняться своими. Пора перестать стрелять и начать объяснять. Иначе, мы последствия будем расхлебывать очень долго. Люди, вступающие в партию большевиков должны быть этого достойны. Все вступающие в партию большевиков обязаны понимать не только то, что это честь и благо для них, а еще и осознавать, что это и очень большая ответственность. Зачем нам нужны двадцать уголовников и тридцать горьких пьяниц в партии? Я лучше одного нормального инженера или агронома возьму. Поставлю их на направления, которые они знают и буду спрашивать строго, если не справляются. Это очень важный момент. Нам необходимо сплотить ряды, перестать заниматься болтовней и начать работать. Власть — это, прежде всего работа. Вот последний наш император, бездарным был управляющим, да и на работу годами не ходил, так чему тут удивляться, что его скинули? Совершенно нечему.
Иосиф Виссарионович внимательнейшим образом слушал Льва Троцкого. Он думал о том, что не так и важно, что случилось со Львом, и почему он поменялся. Важно то, что Троцкий говорил абсолютно искренне, не притворяясь, обычными, можно сказать простыми словами. Было очевидно, что Лев Давидович много думал и то, что он сейчас говорит, является уже выводами и фактически рекомендациями на будущее.
Молчание несколько затянулось, наконец, Иосиф Сталин произнес.
— Я начинаю бояться, что ты слишком прав, Лев, в том, что ты говоришь. Вижу, что ты очень болеешь за все сказанное. Вижу твою правоту и согласен с тобой.
— Спасибо, Коба. Я в какой-то момент осмотрелся вокруг и подумал, что же после меня останется, кроме разрушения? Что потомки скажут про меня? Задумался и понял, что если я не поменяюсь, то мое имя всегда будет ассоциироваться только с борьбой, только с разрушением. Никто и никогда не скажет, что я в чем-то созидал. Даже создание Красной армии — это создание инструмента разрушения. Вот и будут говорить, что Троцкий разрушал и боролся, вносил раскол и смуту в ряды. А на вопрос — что же Лев Давидович построил в своей жизни? — люди скажут — Интернационал, и добавят — для разрушения.
Я ненадолго замолчал. Нужна была небольшая пауза. Я действительно сильно волновался и переживал о том, о чем сейчас говорил. Иосиф Виссарионович это прекрасно видел, так как я и не собирался скрывать сейчас своих чувств. Теперь нужно было немного успокоиться.
— На самом деле, Коба, вот так поговорить не с кем. Наверное, это было правильно, что ты и Феликс все это затеяли, иначе, когда бы мы еще с тобой вот так по душам поговорили бы?
— Я думаю, что ты и здесь прав, Лев. Не знаю, где ты там был и почему раньше прятался, но теперь с тобой и поговорить и поработать можно. Не то, что в прошлый раз, — Сталин улыбнулся.
— Да уж, в Царицыне я, конечно, нагородил и вел себя как идиот последний. Ты прими мои извинения, Коба.
— Конечно, забыли, дорогой! О чем может быть речь? Слушай, батоно, у нас с тобой прямо какое-то Прощеное Воскресенье получилось, не находишь? — Сталин рассмеялся.
— Да, ладно тебе, что получилось, то получилось, — я поддержал смех.
Мы несколько минут еще шутили и посмеивались, потом я вспомнил об еще одном невыясненном моменте.
— Иосиф, ты мне еще обещал рассказать, как вы все так быстро организовали?
— Лев, давай лучше позовем посланника, и расспросишь его обо всем сам. Он все это придумал, а я только немного его проинструктировал. Вот только не знаю, что с ним дальше делать? Уж очень серьезная у него информация, а парень хороший, талантливый, хотя и молодой.
— Я знаю, что с ним делать, Иосиф Виссарионович. Такие кадры упускать нельзя. Я же тебе говорил про Отдел специальных операций, вот тебе и первый сотрудник практически готов. Хоть как его зовут-то, может, скажешь?
— Зовут его Наум. Чекист. Дзержинский его очень выделил в последнее время. Умнейшая голова. Зови, Лев, сам все расспросишь.
Я звонком вызвал секретаря и приказал позвать Блюмкина, и, когда тот явился, приказал немедленно доставить, но только очень вежливо нашего «гостя». Когда Зайденварга привели, я предложил ему присесть и обратился со следующими словами.
— Молодой человек, скажите, как Вас действительно зовут?
— Не понимаю Вас, товарищ Троцкий, Вы же знаете мое имя и фамилию, — совершенно натурально удивился юноша. Он был абсолютно непроницаем и так и лучился недоумением.
Я улыбнулся и про себя отметил, что на присутствие Сталина юноша никак не отреагировал.
— Вы меня не поняли, мой юный друг. Мы не проводим очную ставку и товарищ Сталин здесь не для того, чтобы Вы отпирались, а для того чтобы подтвердить Вашу личность.
Я объясню Вам, Наум, что происходит.
Впечатления на молодого чекиста не произвело даже его настоящее имя, произнесенное вслух. Это никак не отразилось на его поведении или эмоциях. Это не могло не восхищать.
— Наум, я с самого начала был в курсе планируемой операции, но не знал ни времени, ни места, ни предложения, которое будет озвучено. Вы не втянуты в некую партийную интригу или борьбу. Фактически Вы проверяли на практике некий, наш с Иосифом Виссарионовичем, теоретический спор. Товарищ Сталин, подтвердите мои слова, а то юноша явно мне не верит.
Я повернулся к Иосифу Виссарионовичу. Тот кивнул. Было видно, что он понял комбинацию, которую я закручивал в отношении молодого человека.
— Наум, товарищ Троцкий действительно в курсе. Мы с ним не так давно обсуждали как возможность подобного предложения, так и использование этого метода в качестве проверки некоторых наших соратников, чистота помыслов которых вызывает определенные сомнения. В результате родился план устроить такую проверку товарищу Троцкому. Так что можешь говорить открыто и правдиво, отвечать на все вопросы товарища Льва Давидовича. Я подтверждаю слова товарища Предреввоенсовета. Моего слова достаточно, Наум?
Тот несколько секунд раздумывал, потом кивнул.
— Конечно, достаточно, товарищ Сталин. Спрашивайте, товарищ Предреввоенсовета, — обратился он ко мне.
— Так как Вас на самом деле зовут, товарищ Зайденварг? Расскажите мне о себе.
— Мое настоящее имя — Наум Эйтингон, товарищ Предреввоенсовета. Сам я родом из Могилева.
— Наум, обращайтесь ко мне по имени-отчеству, пожалуйста. Скажите, а Макс Эйтингон, врач, многолетний президент Международного и Палестинского психоаналитических обществ, один из первых учеников Фрейда, Вам не родственник?
— Двоюродный брат, Лев Давидович.
— Понятно. А как Вы оказались в Перми, если я правильно понимаю ситуацию?
— Я, как работник Могилевского городского совета, занимался реализацией продразверстки, участвовал в подавлении нескольких кулацких мятежей. Приехал в Москву с отчетом о проделанной работе и попал под мобилизацию в Пермь.
— Вас не имели права мобилизировать, у Вас же мандат, полномочия.
— Мне предложили работу в ВЧК, и я не смог отказаться. Нашел способ связаться с начальством и получил на это разрешение.
И тут я понял, кто передо мной. Это был будущий легендарнейший советский разведчик Наум Исаакович Эйтингон. Биография и боевой путь этого пока еще юноши был потрясающим.
В той предыдущей истории, Наум Исаакович в 1925 году был направлен на работу в Иностранный отдел (ИНО) ОГПУ. Занимался организацией специальных операций (диверсий и актов террора) за рубежом. Потом был резидентом в Шанхае, где работал с Рихардом Зорге. Затем работа в Пекине, под прикрытием консула СССР, и в Харбине. В 1928 организовал убийство китайского диктатора Чжан Цзолиня. Организовал похищение генерала Кутепова во Франции.
В 1929 году — резидент ОГПУ в Стамбуле. С 1930 по 1932 год будет выполнять спецзадания в США. В 1932 году — назначен начальником Первого отделения (нелегальная разведка) ИНО ОГПУ.
В 1936 году — военный советник и заместитель резидента в Испании, известный под псевдонимом «Генерал Котов». Эйтингон примет участие в вывозе в СССР испанского государственного золотого запаса в 1936 году. Вероятно, причастен к судьбе «тройного агента» Скоблина в Испании. В 1938–1939 годах был резидентом советской разведки в Испании.
Великую Отечественную войну Наум Эйтингон встретил на посту заместителя начальника разведки. За день до нападения нацистской Германии на Советский Союз он получил личное указание Берии о создании Особой группы для проведения диверсий в тылу вероятного противника. Эйтингон должен был установить связь с Генштабом и пограничными округами, чтобы договориться с ними о совместных действиях. Начавшаяся война помешала реализовать эти планы. Однако уже 5 июля 1941 года такая группа была образована при наркоме госбезопасности. Ее возглавил Павел Судоплатов. Наум Эйтингон был назначен его заместителем.
С августа 1942 года — заместитель начальника Четвертого Управления НКВД — НКГБ СССР. Наряду с Павлом Судоплатовым, Эйтингон являлся одним из организаторов партизанского движения и разведывательно-диверсионной работы на оккупированной территории СССР, а позже — в Польше, Чехословакии, Болгарии и Румынии, сыграл ведущую роль в проведении ставших легендарными оперативных радиоигр против немецкой разведки «Монастырь» и «Березина». За выполнение специальных заданий в годы Великой Отечественной войны был награжден полководческими орденами Суворова второй степени и Александра Невского, что вообще являлось исключительным случаем. Кроме него в разведке, орденом Суворова второй степени был награжден только Павел Анатольевич Судоплатов. В 1945 года назначен заместителем начальника отдела «С» НКВД СССР, которому было поручено добывание и обобщение разведданных по созданию ядерного оружия. В послевоенные годы возглавлял операции по подавлению националистического подполья в Литве и Западной Белоруссии.
Очень интересным фактом являлось то, что Наум Эйтингон в 1929 году будет планировать и возглавлять операцию по аресту Якова Блюмкина.
Но самым интересным было то, именно Наум Исаакович в 1940 году разработал и подготовил операцию «Утка» в Мексике, в ходе которой, агент Рамон Меркадер уничтожил Льва Давидовича Троцкого.
«А ведь это он меня убил, — пришла в голову мысль. — Ничего себе. В одном кабинете сидят заказчик, организатор и объект моего собственного убийства. Нам тут только Меркадера, как непосредственного исполнителя не хватает для совсем полного набора. Позвать что ли Яшу Блюмкина себе для компании? Он можно сказать товарищ по несчастью, его тоже Наум отработал».
Это понимание, спровоцировало самую настоящую истерику у предыдущего Троцкого. Ту часть меня, которая осталась от бывшего «Трибуна Революции», чуть не хватил «Кондратий» от осознания происходящего. Мое сознание наводнили волны почти животного ужаса, с которыми едва удавалось справиться.
Я схватился за голову и застонал от боли. Ко мне сразу бросились все присутствующие в кабинете, включая Эйтингона. Сталин звонком вызвал Блюмкина, а тот в свою очередь врача. Видимо я на некоторое время потерял сознание. Однако нашатырь в руках доктора достаточно быстро привел меня в чувство.
Придя в чувство и открыв глаза, я увидел, что полулежу в кресле, а надо мной столпились соратники, которые с тревогой наблюдают за манипуляциями доктора. Увидев, что я пришел в себя, все, практически одновременно, облегченно выдохнули. Я взглядом нашел лицо Иосифа Виссарионовича, на котором читалась неподдельная тревога. Я ободряюще ему улыбнулся, после чего попытался сесть нормально. Мне немного помогли и со всех сторон посыпались вопросы о самочувствии. В это время доктор уже мерил давление.
— Все в порядке, — сказал я. — Наверное, погода влияет. С утра немного болела голова, наверное, после того удара. Не волнуйтесь, я уже хорошо себя чувствую.
Однако, несмотря на его слова, пришлось позволить доктору выполнить необходимые манипуляции. Только после того, как эскулап заявил, что состояние Предреввоенсовета в норме, все успокоились, и напряжение стало понемногу рассеиваться.
Тем временем я обратился к Эйтингону.
— Не вздумайте уйти, молодой человек. Мы еще не договорили.
Сталин с некоторой тревогой посмотрел на меня и, наклонившись к моему уху, тихо спросил, — Лева, может, перенесем разговор ненадолго?
— Не нужно, Коба, — так же тихо, чтобы окружающие не заметили фамильярности, ответил я Сталину. — Я действительно хорошо себя чувствую. Не волнуйся. У нас и так мало времени, а разговор надо закончить и Наума обязательно выслушать. Просто прикажи принести мне кофе. Хорошо?
Иосиф Виссарионович с некоторым подозрением посмотрел на соратника, после чего распорядился принести товарищу Троцкому кофе, а для себя и товарища Эйтингона — чай.
Еще некоторое время продолжалась суета.
Когда все лишние вышли, и мы опять остались втроем, я выпил кофе и, наконец, успокоился и сам.
«Ничего себе накрыло. Так ведь и с ума сойти недолго. Что же ты, Лев Давидович, струсил-то так? Рванулся как заяц-трусишка», — подумал я. В этом был и еще один положительный момент. Нельзя было давать расслабляться «свите» Троцкого. Пусть понервничают. Тем более что появился еще один повод списать странности поведения нового «Льва Революции». Это было хорошо.
Наконец полностью придя в себя, я обратился к будущему легендарному разведчику.
— Наум, продолжайте Ваш рассказ. Так как Вы организовали и провели акцию за столь ничтожный срок?
— Я получил задание об организации акции от товарища Дзержинского, товарищ Сталин тоже проинструктировал меня. Однако о том, что Вы, Лев Давидович, в курсе происходящего мне не сообщили.
Организовано все было так. Я составил текст письма Максиму Горькому, точнее краткой записки, от имени его приемного сына. После чего, текст телеграфом был отправлен в Петроградскую ЧК. Исходя из того, что Зиновий Пешков в 1915 году потерял правую руку, о чем мне рассказал товарищ Дзержинский, я сделал вывод, что почерк не так важен и письмо было написано хорошим каллиграфическим почерком от имени Зиновия, с припиской о том, что пишет секретарь. Кроме того, в Петроград были отправлены инструкции по поводу того, что должно быть сделано. В них также оговаривалось, какого возраста должен быть посланец, как он должен выглядеть, во что быть одет. Это для того чтобы в случае проверки товарищ Горький подтвердил тот факт, что такой человек у него был и зачем он приходил. После того, как товарищи в Петрограде провели указанное мероприятие, они выслали нам в Пермь текст записки Горького к товарищу Троцкому.
— Интересно, а где Вы нашли образец почерка Горького? Или вы были уверены, что его почерк мне не известен? — я с большим интересом слушал рассказ молодого чекиста, так же как и Иосиф Виссарионович, который с деталями знаком не был.
— Такой уверенности у меня не было, Лев Давидович, — продолжил рассказ чекист. — Поэтому сначала я и еще несколько товарищей отправились в Висимо-Шайтанский завод, который находится недалеко от Перми. Там, в доме родителей писателя Дмитрия Наркисовича Мамина-Сибиряка, с которым товарищ Горький состоял в переписке, после тщательного обыска, было найдено несколько писем товарища Горького к Мамину-Сибиряку. Они и стали образцом для подделки почерка в записке товарища Горького к Вам. Только после того, как были найдены образцы почерка Алексея Максимовича, мы и решили действовать подобным образом. Таким образом, я ехал на самом деле не из Петрограда, а из Перми и у меня еще осталось время на подготовку к акции и ознакомлению с последними новостями из Европы. Дальше Вы, Лев Давидович, сами все знаете.
— Блестяще, товарищ Эйтингон. Откуда Вы знаете, что Горький и Мамин-Сибиряк переписывались?
— Много читаю, Лев Давидович, — молодой чекист слегка улыбнулся той победной улыбкой, которая свойственная молодежи. Я улыбнулся в ответ. Триумф был действительно заслуженный.
— Очень хорошо, Наум. Я хочу рассказать Вам, мой юный друг, для чего вообще все это затевалось.
В настоящее время, есть идея о формировании Отдела специальных операций при ВЧК. Этот отдел будет заниматься разработкой и проведением специальных операций против врагов республики Советов, в том числе диверсий, провокаций и актов террора, как на нашей территории, так и, в перспективе, за границей. После столь прекрасно проведенной Вами акции я не сомневаюсь, что мою идею о создании такого отдела при ВЧК, поддержат как товарищ Сталин, так и товарищ Дзержинский. А Вы, товарищ Эйтингон, блестяще доказали перспективность этой идеи. Вы хотели бы работать в таком отделе, Наум?
— Конечно, товарищ Троцкий. Очень бы хотел.
— Тогда давайте сделаем так. Мы еще раз с товарищами обсудим необходимость создания этой структуры, но учтите, что Вы, товарищ Эйтингон, один из первых кандидатов на работу.
— Спасибо за доверие, Лев Давидович.
— Товарищ Эйтингон, еще один момент. Вы же левый эсер? Я не ошибаюсь?
— Вы абсолютно правы, товарищ Троцкий.
— Я хочу предложить Вам вступить в партию большевиков, — при этих словах я повернулся к Иосифу Виссарионовичу. — Думаю, товарищ Сталин поддержит мою идею, и мы дадим Вам отличную рекомендацию. — Дождавшись утвердительного ответа Иосифа, я продолжил. — Как Вы на это смотрите, товарищ Эйтингон?
Молодой чекист немного подумал и согласился. Он поблагодарил за оказанное доверие. Некоторое время мы с Иосифом Виссарионовичем, который тоже оценил идею создания ОСО, задавали Эйтингону вопросы, а потом отпустили его, дав указание Блюмкину, проводить Наума в поезд Сталина, на котором Эйтингон должен был вернуться в Пермь.
После ухода юного чекиста я обратился к Сталину.
— Коба, подумаю и напишу тебе через пару дней свои мысли. Надо как следует сформулировать идеи и оформить их в нормально воспринимаемой форме.
Мы еще два часа разговаривали, обсуждая различные вопросы, после чего дружески расстались и разъехались в разных направлениях.
Сталин возвращался в Пермь, я — в Бугульму.

Глава 12

18 декабря 1918 года. 
Казань. Поезд — штаб Предреввоенсовета Троцкого. 14:00. 
Все вызванные военные специалисты уже прибыли в Казань, но из-за встречи со Сталиным я не смог им уделить достаточно времени утром. Поэтому, уезжая на встречу с Иосифом Виссарионовичем, я отдал распоряжения Блюмкину о размещении военспецов в вагоне для совещаний. Шапошников получил указание ознакомить бывших офицеров с разработанным планом кампании и ждать моего возвращения. Предупредив Блюмкина и Шапошникова, что товарища Фрунзе необходимо разместить с бывшими офицерами, я уехал.
Когда же я вернулся со встречи с Иосифом Виссарионовичем, в вагоне, где собрались военспецы, шел жесточайший спор, о чем и сообщил мне Яков Блюмкин.
— Я думал они, там поубивают друг друга, Лев Давидович. Такой ор стоял, что на улице слышно было. Пару раз заходил внутрь. Орут друг на друга, бумагами и картами размахивают. Накурено так, что топор вешать можно. Сейчас-то уже накал страстей спал. Часа полтора назад потребовали кофе. Выпили столько, что интендант поезда уже жалуется. Говорит, что они там им моются и скоро кофе закончится, если его так пить, — я поставил ногу на подножку поезда, Яков поддержал меня под локоть. Я оперся на его руку и залез в свой вагон. Блюмкин следом.
— Яша, о чем орут-то? — я с интересом посмотрел на начальника своей охраны. Тот немного задумался, припоминая.
— Сначала о Мольтке орали, потом о Суворове и Наполеоне, потом перешли на Евгения Савойского, кажется. Еще о германском генштабе и уроках Великой войны. Потом опять про Мольтке, а потом снова про Наполеона и его поход на Москву.
— А Фрунзе что?
— Тоже орет вместе со всеми.
— Чего орет-то, Яша?
— Я не понял про что, но кричал, что ему план нравится. Сейчас уже подуспокоились, чего пишут и чертят, но все равно ругаются.
Блюмкин пожал плечами, словно говоря, что ему все равно этого не понять и спросил об указаниях. Я подумал и, поняв, что иначе мне не светит даже пары свободных минут, попросил принести кофе.
Я пил кофе и размышлял о прошедшей встрече с Иосифом Виссарионовичем. Пришел к выводу, что она прошла хорошо. Результат был и хороший результат.
Допив кофе и вздохнув, я вызвал секретаря и отправился в вагон к военспецам. Пора было расставить все точки над всеми буквами.
Когда я вошел в комнату совещаний, меня оглушил гомон, который издавали находящиеся внутри люди. Блюмкин подметил все верно. Спорили в голос, иногда не стесняясь в выражениях. При моем появлении работа не прекратилась, бывшие офицеры в большинстве своем, увлекшись, не заметили Предреввоенсовета.
Шапошников держал в руке несколько листов, как будто отбиваясь от наступавшего на него Лебедева, который явно что-то выговаривал будущему начальнику оперативного отдела. Рядом с ними сидел Бонч-Бруевич. Он так ожесточенно что-то писал на листе бумаги, что у меня сложилось впечатление, будто Михаил Дмитриевич задался целью сделать в столе дырку своим карандашом, появления Троцкого в вагоне он не заметил совершенно. Как и стоявший рядом и что-то подсказывающий Бонч-Бруевичу Иван Христофорович Паук. По центру салона для совещаний Андрей Евгеньевич Снесарев о чем-то ожесточенно спорил с Андреем Андреевичем Свечиным. Эти двое поминали всуе, то Мольтке-старшего, то Мольтке-младшего, то Наполеона и Суворова. Эти двое тоже не заметили вошедшего Льва Давидовича сразу, настолько увлеклись. Их спор прекратился в тот момент, когда стоявший рядом с ними, молчавший и внимательно слушавший их спор, Фрунзе неожиданно громко выдал, что «большие батальоны всегда правы». После этих слов оба военспеца с громадным удивлением уставились на Михаила Васильевича. Они явно не ожидали услышать от него одну их любимых поговорок Наполеона. В этот момент они и заметили, что в вагон вошел Предреввоенсовета.
Самойло что-то обсуждал с Зайончковским, Селивачевым и Сытиным, при этом он карандашом указывал на карту, на которой что-то чертили Балтийский и Новицкий. Тут же присутствовали и военные специалисты, помогавшие Шапошникову в разработке оперативного плана.
Наконец все обратили внимание на меня.
— Здравствуйте, товарищи, — обратился я к присутствующим.
— Здравия желаем, товарищ Предреввоенсовета, — бывшие офицеры ответили синхронно.
«Вот что значит быть военными. В крови заложено приветствие начальства», — подумал я. Из общего строя выбился только Фрунзе, который, осознав это, несколько смутился.
— Прошу садиться, товарищи.
После того как все расселись вокруг стола, я обратился к присутствующим.
— Я правильно понимаю, что Вы план товарища Шапошникова обсуждаете? — я легка улыбнулся. — И как вам?
Военспецы задумались. Наконец, встал Самойло. Это было правильно, так как по должности он был старшим среди собравшихся офицеров.
— Замысел хороший, товарищ Предреввоенсовета и товарищ Шапошников говорит, что это Ваш замысел. Это верно, товарищ Троцкий?
— Верно, Александр Александрович, замысел мой. Борис Михайлович разработал оперативный план именно по моему указанию, — после этих слов я обратился ко всем бывшим офицерам. — Товарищи, я прошу меня называть в рабочей обстановке по имени-отчеству. Так будет удобнее и мне и вам. Кроме того, если я понимаю правильно, вы уже ознакомились с оперативным планом, разработанным товарищем Шапошниковым и у вас как минимум есть по нему вопросы, не говоря уже про замечания. Поэтому я предлагаю сразу к ним перейти. Кто начнет?
После этих слов Самойло, видимо «державший руку на пульсе» всего происходившего обсуждения, оглядел присутствующих и обратился ко мне.
— Товарищ Троцкий, мы считали, что начнете Вы.
«Все верно, они же боятся. Иначе и быть не может. Слава-то у меня жутковатая. Надо успокоить людей. Они еще не привыкли к такой манере общения, и не доверяют мне», — я оглядел лица офицеров и понял, что только мое достаточно длительное отсутствие вызвало тот ожесточенный спор и обсуждение, которое вели военные специалисты. Они и план Шапошникова начали изучать во многом из-за того, что Троцкого долго не было и как самые настоящие офицеры, которые любят свое дело и болеют за него, увлеклись, забыв про то, кто он, где они и вылезли из своих «раковин». Сейчас же, они снова вспомнили о реальности и вместе с этим, к ним вернулся и страх в том числе.
— Вы правы, Александр Александрович. Действительно начать должен я. Присаживайтесь, — обратился я к Самойло и, дождавшись пока тот сядет, продолжил. — Я действительно должен объяснить свои действия и приказы, для того чтобы в будущем у вас не возникало вопросов и для того чтобы вы, товарищи командиры, понимали мою позицию.
Я внимательно оглядел присутствовавших, все напряженно ожидали его слов.
— Я знаю, товарищи, что вы, все здесь присутствующие, перешли на сторону революции по своим убеждениям и приветствую это. Хочу вас всех заверить, что я прекрасно это понимаю и именно поэтому именно вам оказано доверие и именно вы получили информацию, которая является стратегически важной не только для действий Красной армии на Восточном фронте, но и, вполне возможно, определяющей для всей этой войны. Кому как не вам можно доверять? Кто если не вы сможет разработать и осуществить все задуманное?
Реакцией на мои слова стали улыбки большинства присутствующих.
«Такое доверие всегда приятно. Особенно, когда об этом говорят вслух. Теперь надо чуть-чуть жути подогнать», — подумалось мне. Вслух же я произнес.
— Вы должны понимать, что все происходящее очень важно, и я не буду кривить перед вами душой, а скажу честно. В случае предательства с вашей стороны пострадаете не только вы, но и ваши семьи и близкие. Не хочу вас пугать, но я обязан предупредить об этом. Это не значит, что чекисты возьмут ваши семьи в заложники, это означает, что ВЧК будет присматривать за ними.
Среди военспецов начал зарождаться ропот. Я четко услышал его и, не дав разрастись до возмущения, резко встал и начал расхаживать вдоль стола.
— Вы можете думать об этом как о нечестной игре с моей стороны. Но только в одном случае, — я оглядел всех присутствующих. Офицеры перестали роптать и внимательно смотрели на меня. Исключение составлял только Фрунзе. Тот опустил взгляд на карту, разложенную на столе, ему явно было неудобно находиться сейчас в этой комнате.
— Исключительно в одном случае, — продолжил я. — Если вы собрались предать Дело Революции. В любом другом случае эта мера не более чем охрана членов ваших семей. Я считаю, что это правильно, когда семьи военачальников такого уровня как ваш, охраняют от любых неожиданностей, для того чтобы вы могли не думать о семьях и заниматься спокойно своей работой. Есть и еще один момент, и я считаю, что он не менее важен, — я сделал небольшую паузу и снова оглядел лица военспецов. Увидев должную степень, как понимания моих слов, так и заинтересованности, продолжил. — Вас, именно вас, товарищи, очень не любят ваши бывшие сослуживцы за то, что вы служите в Красной армии по своим убеждениям. В случае если тот план, который на бумаге уже составил товарищ Шапошников, осуществится, вас всех просто-напросто возненавидят белогвардейцы. Вас будут проклинать и могут попытаться отомстить. Я считаю, что нельзя допустить того, чтобы ваши семьи пострадали за ваши убеждения и действия. Это главная причина, по которой за вашими близкими установлен надзор ВЧК. Пока негласно. Но, товарищи командиры, охрана может быть предоставлена вашим близким в официальном порядке, если конечно на это будет ваше желание. Я не хочу, чтобы ваши семьи подверглись насильственным действиям со стороны кого бы то ни было. Это тоже очень важно. Вы согласны?
Я еще раз оглядел офицеров. Теперь чувствовалось понимание и даже, в какой-то мере одобрение моих слов. Военспецы еще некоторое время молчали и переглядывались, потом Самойло встал со своего места.
— Я согласен, товарищ Предреввоенсовета и прошу Вас официально выделить охрану моей семье.
После его слов со своего места вскочил Шапошников и заявил то же самое.
— Хорошо, товарищи. После нашего совещания будут отданы все необходимые для этого распоряжения. Присаживайтесь, Александр Александрович. Вы тоже, Борис Михайлович. Спасибо вам, товарищи, за понимание моих мотивов и еще раз напоминаю, что прошу называть меня по имени-отчеству, — когда Самойло и Шапошников сели, я продолжил.
— Все в ваших руках и головах, товарищи военные специалисты. Я не собираюсь вам мешать, а буду только помогать в ваших планах и начинаниях. Назрела необходимость в создании новой армии, новых методов и Уставов. То, что произошла революция, не должно остановить развитие военной науки и военной мысли и при этом мы не должны отбрасывать и опыт прошлых лет.
Военспецы слушали меня очень внимательно. У большинства из них остались еще следы недоверия, но было видно что «лед» уже сломан.
«Вот и хорошо. Сразу и полностью не поверят, конечно, но в наших силах не переубеждать бывших господ офицеров», — я слегка улыбнулся.
— Теперь о самом плане. Начну с теории и потом плавно перейду к практике.
В настоящее время, по моему мнению, мы совершаем очень большую ошибку, а именно. Мы везде пытаемся наступать, и дробим свои силы на множество мелких частей. Примеры приводить не буду, вы и сами все знаете. Пора прекращать эту практику, так как она в корне своем порочна и приведет нас только к поражению.
При этом у нас катастрофическая нехватка кадров. В связи с этим считаю необходимым перейти к стратегии использования массированных ударов по противнику на главных направлениях при использовании подвижных конных и максимально подвижных пехотных соединений. В данном конкретном случае, ударные пехотные части будут посажены на сани. На санях же будут установлены и пулеметы, что позволит увеличить не только мобильность подразделений, но и усилить концентрацию огня на направлении главного удара. Гражданская война предъявляет новые требования к военной науке и нам необходимо это учитывать. Андрей Евгеньевич, Вы согласны с моими утверждениями? Не вставайте, — обратился я к Снесареву. Тот немного подумал и все же встал.
— Согласен, Лев Давидович. Однако возникает вопрос. Откуда Вы берете эти знания? В настоящее время подобная концепция только разрабатывается, а Вы уже предлагаете нам готовый сценарий, — Снесарев развел руками, как бы сомневаясь и явно недоговаривая свою мысль.
— Андрей Евгеньевич, я договорю за Вас. Вы не ожидали такого предложения от профана в военных вопросах товарища Троцкого и если бы не оперативный план, который разработал товарищ Шапошников, могли бы и не обратить внимания на него. Однако, теперь, увидев рациональное зерно, Вы все равно продолжаете сомневаться. Правильно?
— В общем, все именно так, Лев Давидович, — Снесарев удивленно посмотрел сначала на меня, а потом на Свечина. Он явно не ожидал столь откровенного высказывания от Предреввоенсовета и сейчас не знал, что ему сказать и как себя вести в такой ситуации. — Мы с Андреем Андреевичем как раз это и обсуждали.
— Присаживайтесь, Андрей Евгеньевич. Вы абсолютно правы, как и товарищ Свечин. На самом деле ничего сверхъестественного нет. Я, как Предреввоенсовета, обязан разбираться в военных вопросах хотя бы на уровне военного училища. Поэтому я взял себе за труд ознакомиться с работами и статьями последнего периода, посвященными вопросам военной стратегии, операции и тактики. Таким образом, я в принципе только несколько развил, в силу своего понимания, в том числе и Ваши, товарищ Снесарев, теоретические разработки. С не меньшим интересом я прочитал и статьи товарища Свечина. Так что я просто повторяю ваши с ним слова и не более того. Согласны, Андрей Андреевич? Вы ведь тоже не ожидали подтверждения Ваших выкладок из моих уст? Только не вставайте, прошу Вас, — я повернулся к недавнему оппоненту Снесарева. Свечин очень внимательно слушал меня. Он начал вставать, но, выполняя указание мое, опустился на стул.
— Вы правы, Лев Давидович. Именно это нас и удивило. Наш спор с Андреем Евгеньевичем носил скорее теоретический характер. Практически мы с Вами согласны.
— Вот и прекрасно, товарищ Снесарев. Я считаю, что не стоит удивляться тому, что Председатель Реввоенсовета Республики обратил внимание на работы прекрасных военных специалистов, которыми вы являетесь, и не просто принял их к сведению, а предоставляет вам возможность претворить все эти наработки в жизнь. Это у вас знания, товарищи командиры, а то, что я это, наконец, заметил, говорит только о том, что я понял настоятельную необходимость перехода от болтовни и бессмысленного расхода сил, к развитию теории и практики военной науки. Так что это я должен сказать вам всем спасибо, а не вы мне.
На лицах военных специалистов, поначалу достаточно недоверчивых, все отчетливее появлялось понимание того, что им, просто-напросто, дают возможность работать по специальности, и не только не будут мешать, а собираются помогать всеми силами.
— Таким образом, если вы не против этого я предлагаю закончить обсуждение моей несостоявшейся гениальности, забыть про нее и перейти к вопросам более насущным. Например, обсудить оперативный план, составленный товарищем Шапошниковым. Товарищ Самойло, — я посмотрел на вновь назначенного заместителя Главкома. — Как старший среди присутствующих по должности, Вы не против этого предложения? Или еще есть какие-то вопросы по тому, что я уже сказал?
Самойло оглядел военных специалистов и, видимо не найдя на их лицах таких вопросов, ответил, — Вопросов нет, Лев Давидович. Вы правы, давайте переходить к делу. Я думаю, что начнет товарищ Бонч-Бруевич, — Александр Александрович немного замялся, но договорил, — И еще одно, товарищ Троцкий. Разрешите нам все-таки вставать во время доклада. Это привычка и мы, как бывшие офицеры, чувствуем себя неудобно, докладывая сидя.
«Интересно, — подумал я про себя. — Это он специально меня проверяет на то, не откажусь ли я от своих предыдущих слов или непроизвольно так получилось? С другой стороны пусть проверяет, об этом говорит и выбор первого докладчика. Кому как не брату известного революционера принять на себя удар, если он конечно последует?»
— Делайте как Вам удобно, товарищи. Товарищ Бонч-Бруевич, если готовы, то начинайте.
Михаил Дмитриевич поднялся и несколько скованно начал.
— Товарищ Троцкий, я ознакомился с планом, предложенным Вами и разработанным в деталях товарищем Шапошниковым. У меня есть некоторые замечания по существу, а именно. Предлагаемая Вами структура Ударной армии теоретически верна, как верно и то, что есть настоятельная необходимость в создании штаба этой армии. Однако мы физически не успеем внедрить и применить эту теоретическую разработку в предстоящей операции. Созданием такого штаба сейчас мы только запутаем сложившуюся структуру командования и создадим проблемы в управлении наступления. Слишком мало времени, Вы нам отводите для создания этой структуры, — Бонч-Бруевич посмотрел на меня, ожидая возражений. Я не выказывал какого-либо возмущения, а просто внимательно слушал доклад.
— Таким образом, я предлагаю оставить нынешнюю структуру управления, слегка ее дополнив. Предложенную Вами идею, Лев Давидович, предлагаю воплотить полностью при создании Второй Ударной армии на Южном фронте.
— Хорошо, Михаил Дмитриевич. Вы правы и времени действительно очень мало. Кроме того, давайте оперировать более удобными для Вас понятиями — фронт, армия, корпус, дивизия. Это позволит нам исключить недопонимание, так как некоторые наши армии на данный момент не дотягивают до корпусов, прошедшей Великой войны. Что Вы конкретно предлагаете?
— Я предлагаю назначить командующим ударной группировкой, которую мы условно будем называть Ударной армией, командующего Восточным фронтом товарища Каменева и переориентировать его штаб на выполнение этой задачи. Таким образом, мы не разрушим сложившуюся структуру управления, а только укрепим ее. Кроме того, Каменев отличный военачальник, который прекрасно справиться с задачей управления Ударной армией и он в курсе положения всего фронта, ему не надо вникать в обстановку, — Бонч-Бруевич сделал небольшую паузу и, посмотрев на Фрунзе, продолжил, — Я уверен в том что, присутствующий здесь, товарищ Фрунзе будет отличным командующим. Но предлагаю назначить Михаила Васильевича командовать четвертой армией, которая будет нашим главным ударным корпусом на острие основного удара в направлении Уфа-Златоуст-Челябинск. Самая сложная задача, которая будет стоять перед Ударной армией — взятие Златоуста, и товарищ Фрунзе согласился, что ему лучше принять на себя командование на самом сложном направлении. Этот вопрос мы уже обсудили с Михаилом Васильевичем.
— Это так, товарищ Фрунзе? — спросил я у Михаила Васильевича. Тот ответил практически сразу.
— Лев Давидович, я могу исполнить задуманное, но я считаю, что сейчас не готов к командованию всей Ударной армией, товарищ Бонч-Бруевич аргументировано убедил меня в этом и я согласен, что это преждевременное назначение и товарищ Каменев действительно лучше меня исполнит задуманное. Считаю, что не стоит нарушать управление войсками, вводить новую должность для меня и формировать новый штаб. Я согласен командовать Четвертой армией на острие главного удара всей группировки.
— Тогда я прикажу подготовить соответствующий приказ о Вашем назначении, товарищ Фрунзе. Я прошу у Вас извинения за несколько поспешно отданные мною приказания и уверен, что Вы еще станете командующим Ударной армией, так как на Сергея Сергеевича у меня другие планы, но я подожду с их реализацией до момента окончания этой кампании. Если против кандидатуры товарища Каменева возражений нет, то я утверждаю его в должности командующего Ударной группировкой, которая переводится в подчинение штаба Восточного фронта и лично Сергея Сергеевича.
Возражений не последовало.
— Товарищ Бонч-Бруевич, у Вас есть еще принципиальные возражения или замечания?
— Нет, Лев Давидович, таких больше не имею. Все остальные замечания исключительно рабочие и не требуют Вашего непосредственного вмешательства.
— Прекрасно. Тогда присаживайтесь, Михаил Дмитриевич.
Дождавшись пока новый начальник управления военной инспекции и заместитель начальника штаба РВС сядет, я обратился к военспецам.
— Товарищи, этот вопрос решен. Какие еще будут замечания и предложения по существу?
Товарищ Лебедев, у Вас есть что сказать?
Вновь назначенный начальник Полевого штаба поднялся и достаточно уверенно начал говорить.
— Есть, товарищ Предреввоенсовета. Мы обсудили с товарищами… командирами, — он явно хотел сказать «офицерами», но опомнился, и осталась только маленькая пауза, — создавшееся положение и пришли к выводу, что необходим вспомогательный удар в направлении на Миасс. Таким образом, мы не дадим возможности противнику создать группировку для контратаки нашей армии, создадим напряжение и не позволим перебросить Колчаку силы для организации отпора.
— Принято, товарищ Лебедев. Вы правы. В своем стремлении собрать как можно большую ударную силу, я этот момент упустил из вида. Как бы там ни было, недооценивать колчаковцев не стоит, поэтому я согласен с Вашим замечанием.
— У меня все, Лев Давидович. Остальные вопросы, скорее рабочие и они больше к товарищу Шапошникову.
— Хорошо, Павел Павлович. Можете присаживаться. Кто следующий?
После Лебедева выступил Самойло, после него и все остальные высказали свое мнение. Лейтмотивом всех выступлений была хорошая идея, которую предложил Предреввоенсовета и некоторая недоработка в плане реализации этой идеи. Каждый из командиров высказал свои замечания и пожелания по существу. Наконец, все высказались.
Во время докладов я ходил вокруг стола, вынуждая военных специалистов крутить все время головами. Когда они закончили выступления, я сел на свое место и обратился к бывшим царским офицерам.
— Товарищи, я внимательно выслушал все ваши замечания и предложения. Я с вами согласен. Прошу не винить товарища Шапошникова за разработанный им оперативный план. Я его очень торопил, поэтому у него было слишком мало времени, для того чтобы все хорошенько обдумать и учесть все дополнительные факторы или, по крайней мере, большинство из них. С учетом ваших замечаний и предложений он его переработает, — я посмотрел на Бориса Михайловича. Тот утвердительно кивнул, приняв свое поручение, и я продолжил, — Попрошу вас всех, товарищи командиры, сейчас же оформить все сказанное на бумаге и передать товарищу Шапошникову. Есть еще вопросы, которые, по вашему мнению, настоятельно необходимо обсудить именно сейчас?
Ответил Самойло.
— Таких вопросов больше нет, товарищ Троцкий.
— А я считаю, что есть, товарищи бывшие офицеры.
После этих слов в салоне мгновенно установилось напряженное ожидание. Стало слышно, как за окном перекрикиваются и стучат своими молотками железнодорожники, которые в этот самый момент проверяли поезд-штаб. Дождавшись пока в салоне установится полная тишина, я обратился ко всем присутствовавшим.
— Такой вопрос есть, товарищи, и он, как мне думается, очень важен, архиважен, как сказал бы товарищ Ленин, — я внимательно оглядел всех сидящих и остановил свой взгляд на Фрунзе.
— Кроме товарища Фрунзе и меня, вы все не являетесь членами партии большевиков, что в корне неверно. Это очень важный момент и о нем нельзя просто так забывать. Я считаю, что такие прекрасные специалисты как вы, товарищи, обязательно должны вступить в ряды нашей партии. Как Вы считаете, товарищ Фрунзе? Согласны с моим мнением?
Фрунзе немного помедлил.
— В принципе согласен, товарищ Троцкий. Однако считаю, что для вступления в РКП (б) в данном случае одной рекомендации, даже Вашей, будет мало.
— Вот именно, Вы абсолютно правы, Михаил Васильевич. Поэтому такую рекомендацию я смогу дать вам, товарищи, только после успешного завершения задуманного. Необходимо зарекомендовать себя с самой лучшей стороны, чтобы никто и никогда не смог больше сказать пренебрежительно или с издевкой, что вы все — бывшие царские офицеры. Необходимо, чтобы все говорили о вас как о лучших красных командирах. Пусть это вызывает удивление, пусть люди восхищаются вашими способностями. Это необходимо также и для того, чтобы все увидели, что вы — неотъемлемая часть нашей Красной армии и, в будущем, партии большевиков. Партии, которая является действительно народной партией и вбирает в себя все самое лучшее, что было и есть в нашей стране. Вот так вот, товарищи, бывшие царские офицеры. Необходимо становиться своими для новой власти, для людей, которые скинули Самодержавие и строят новый мир. Я очень надеюсь, что по окончании этой кампании я смогу с легким сердцем рекомендовать вас всех к приему в партию коммунистов. Товарищ Фрунзе, Вы меня поддержите в этом начинании?
Михаил Васильевич раздумывал некоторое время. Ему, вступившему в партию в 1904 году и всегда бывшему большевиком, показалось сначала немного странным это заявление Льва Давидовича. Будучи старым большевиком, Фрунзе, с некоторым недоверием относился к Троцкому. Однако, поразмыслив над сказанным Львом, Фрунзе пришел к выводу, что Троцкий прав и их партия действительно очень нуждалась в притоке новых людей, грамотных и нужных молодой республике Советов специалистов. Даже если эти люди и служили раньше царю.
— Я согласен, Лев Давидович, с Вашим мнением. Вопрос действительно очень важен и серьезен. Однако предлагаю вернуться к нему после завершения кампании. В том случае, если все пройдет успешно, я поддержу Ваши, товарищ Троцкий, рекомендации о приеме в партию большевиков этих военных специалистов.
— Вот и прекрасно, Михаил Васильевич. Я полностью с Вами согласен. Спасибо Вам за поддержку.
После этих слов, я сказал военным специалистам.
— Товарищи, я попрошу Вас прямо сейчас изложить на бумаге все ваши рекомендации и замечания, для того чтобы товарищ Шапошников мог внести все необходимые дополнения. Если у вас нет ко мне больше вопросов, то я хотел бы оставить вас и не мешать работе. Необходимо составить исправленный оперативный план как можно быстрее. Сейчас я распоряжусь о том, чтобы вас всех накормили, и попрошу вас продолжать работу. Самый поздний срок — завтра утром. Я должен выехать в Бугульму. У вас мало времени.
Военспецы ответили дружным согласием, после чего я вызвал Глазмана и отдал тому необходимые распоряжения. В это время ко мне подошли Фрунзе и Самойло.
— Лев Давидович, — обратился Фрунзе, — У нас с Александром Александровичем к Вам несколько вопросов, которые мы хотели бы обсудить в более приватной обстановке.
— Конечно, товарищи, прошу, пройдемте ко мне в вагон и там поговорим.
Мы втроем перешли в мой личный вагон-салон и расположились в креслах вокруг стола. Я приказал принести чай и кофе, после чего обратился к Фрунзе.
— О чем Вы хотели поговорить, Михаил Васильевич?
— Не совсем я, Лев Давидович. Скорее это инициатива товарища Самойло, — Фрунзе повернулся к заместителю Главкома и предложил. — Расскажите сами, Александр Александрович.
— Действительно, товарищ Самойло, рассказывайте сами, а то получится, что Михаил Васильевич недостаточно точно выразит Ваши мысли и Вам все равно придется его поправлять, — я улыбнулся Самойло. Тот немного подумал, и, отпив кофе, начал излагать свои мысли.
— Лев Давидович, я внимательно ознакомился с оперативным планом, который разработал товарищ Шапошников и отметил для себя, что там не рассматривается возможности занятия Кургана, как ключевого пункта железнодорожного треугольника — Челябинск-Екатеринбург-Курган. Мы обсудили этот момент с товарищем Фрунзе и пришли к выводу, что этот момент лично Вами не упущен, а специально ретушируется. И Вы по каким — то причинам не хотите пока его рассматривать. Хотя этот момент очень важен и может стать жизненно необходимым. У меня тоже складывается впечатление, что Вы специально не освещаете этот вопрос, а на самом деле целью всей этой кампании является не только уничтожение армии Колчака, но и захват Омска. А Екатеринбург для Вас — это та точка, где необходимо окружить и разгромить белогвардейцев и не более того. Еще точнее — конкретное место, которое Вы сами и назначили для разгрома армии противника. Михаил Васильевич сказал, что у него возникло такое же ощущение, как и у меня и что об этом лучше поговорить с Вами лично. Если же это не так, то мы хотели бы предложить Вам для разработки и этот план. Такую возможность упускать нельзя.
Фрунзе и Самойло пристально смотрели на меня. Я же решал насколько им можно открыть свои замыслы. Наконец решился.
— Вы правы, Александр Александрович, и Вы, и Михаил Васильевич. В самую точку. План захвата Кургана есть и действительно настоящей целью этой кампании является захват Омска. Как Вы считаете, почему я скрыл эту важнейшую информацию?
Фрунзе и Самойло переглянулись. Ответил Михаил Васильевич.
— Золото, Лев Давидович. Точнее — золотой запас Империи. Мы думаем, что Вы нацелились и на него тоже, но по вполне определенным причинам не посвящаете в эти планы никого.
— Не совсем так, Михаил Васильевич. Об этом знает всего несколько человек и вы, с товарищем Самойло, теперь в том числе. В этой связи я хотел бы предложить Вам, товарищи, следующий план действий. После взятия Челябинска есть идея отправить на захват Кургана группировку наших сил, по численности равную дивизии. В том, что мы сможем с налета захватить Омск, уверенности нет. Поэтому предполагается создать Особую ударную группу, которая сможет ворваться в город, захватить золото и вывезти его в направлении на Курган, а по возможности сразу в Челябинск. Товарищ Шапошников разработал в общих чертах и этот план, но по моему указанию не включил его в общий оперативный план кампании. В этой связи, я хотел бы попросить Вас, товарищ Самойло, заняться детальной проработкой этой операции. Так как я предполагаю направить товарища Шапошникова в Пермь для организации наступления. Вас же, Михаил Васильевич, я думал сразу после занятия Челябинска, назначить командующим Особой группой и отправить в Омск за золотом. Об этом практически никто не знает, по причине того, что золото кружит людям голову, а когда его много, некоторые перестают соображать вообще, — я замолчал. Несколько минут мы молча, обдумывали сказанное, наконец, заговорил Самойло.
— Теперь понятно, Лев Давидович. Я вынужден признать, что Вы совершенно правы, а товарищ Фрунзе очень верно заметил, что такие вопросы лучше всего обсуждать наедине. Я согласен приступить к детальной разработке указанного Вами оперативного плана, товарищ Предреввоенсовета.
— Отлично, Александр Александрович. А Вы что скажете, товарищ Фрунзе?
Михаил Васильевич согласился, но выразил сомнение, что после того как его армия ворвется в Челябинск, у него будет достаточно сил, чтобы из их можно было выделить Особую группу для захвата золотого запаса в Омске.
— Этот вопрос мы урегулируем с товарищем Дзержинским. Я думаю, что это соединение будет формироваться особо, с привлечением чекистов, и до момента захвата Челябинска, находиться в тылу. Единственный вопрос, который возникает — Кому передать командование Четвертой армией после занятия Челябинска?
Ответил Самойло.
— Найдем хорошего командира, товарищ Троцкий, пока что назначим его заместителем товарища Фрунзе, потом передадим ему командование армией. Предлагаю товарища Зайончковского, как прекрасного командира и грамотного специалиста. Вторая Ударная армия пока существует только в проекте, а специалист не у дела.
— Хорошо, Александр Александрович. Я попрошу Вас составить подробную докладную записку для меня и заняться разработкой операции, — Лев Давидович повернулся к Фрунзе. — Михаил Васильевич, Вы согласны с предложенным планом действий?
— Согласен, товарищ Председатель Реввоенсовета. Приложу все усилия для осуществления задуманного.
— Вот и отлично, — я опять улыбнулся. — Есть еще какие-то вопросы?
Вопросы были, но несущественные. Через некоторое время Фрунзе и Самойло вернулись в вагон к остальным военспецам и приняли деятельное участие в работе. Все это продолжалось практически до самого утра следующего дня. К 4:00 основные выкладки и рекомендации были готовы. Бывшие офицеры разработали как новый оперативный план, с учетом последних замечаний, так и приказы по оперативному развертыванию частей Южной Ударной группы Восточного фронта, как они сами договорились называть ударную группировку.
В пять часов утра поезд-штаб Троцкого тронулся по направлению к Бугульме.
Я уезжал из Казани со спокойной душой. Мой план наконец-то обрел видимые очертания.

Глава 13

18 декабря 1918 года. 
Станция Чусовая. Горнозаводская ветка. 16:00 
Андрон Селиванов, тот самый, рыжий солдат, которому Троцкий вручил свой браунинг и который едва не сбил Сталина на железнодорожных путях в Перми, сидел на мобилизационном пункте армии Колчака в Горнозаводске и, по большому счету, был доволен своим положением. Он был сыт, одет в зимнее обмундирование, которое он получил еще в Перми от Красных и, что самое главное, его сапоги были при нем.
Так получилось, что по прибытии в Пермь, его, как и многих других мобилизованных солдат, сразу отправили на пополнение обескровленных частей Двадцать девятой дивизии. Таким образом, Селиванов и оказался в составе частей, которые проводили контратаку на станцию Калино 14 декабря 1918 года.
Контрудар был проведен очень удачно. Солдаты передвигались на санях, поэтому наступление и отступление Красных были молниеносны. Андрон слышал, что побили множество солдат и захватили бронепоезд. Во время отступления со станции, рядом с санями, на которых ехали бойцы, разорвался снаряд и несильно контуженный близким разрывом Селиванов выпал из саней. Когда он пришел в себя, то обнаружил, что его товарищи отступили, оставив его в поле, то ли не заметили, а может просто решили не возвращаться, посчитав убитым или испугавшись остановиться.
Неприятность произошла на самой окраине станции, которую уже заняли белогвардейцы. Сейчас Андрон наблюдал за тем, как к нему приближается цепь солдат.
«Хорошо, что не казаки. Казачки точно шкуру спустят, не спросив фамилии», — подумал Селиванов и, подняв руки, пошел сдаваться. Умирать за кого бы то ни было, он совершенно не собирался. Однако в уме смекнул, что можно сказать, будто бы специально свалился с саней, для того чтобы не воевать за Красных. Тем более что это выглядело очень правдоподобно, так как, в силу то ли обстоятельств, то ли привычки, винтовку он умудрился не потерять.
«Главное, чтобы большевики не узнали, что в плен пришел сам, да еще и с оружием. Тады и расстрелять могут, ежели попадусь им обратно. Ну да ладно. Бог не выдаст, свинья не съест, а коли, живы будем так и не помрем. Еще бы хорошо, чтобы офицер попался не из молоденьких. Лучше постарше. Молодые больно рьяные, понимают мало, а вот приказать раздеть, да запороть шомполами, могут».
Вот с такими мыслями он и шел сдаваться.
Сдался.
Селиванову повезло, и солдаты попались хорошие, такие же сибирские мужики, как и он, да и офицеру было не двадцать лет, а под сорок. Когда Андрона подвели к офицеру, тот спросил, — Кто таков?
— Рядовой Девятого гренадерского Сибирского генерал-фельдмаршала Великого Князя Николая Николаевича Старшего полка, Андрон Селиванов, Ваше благородие!
— Что же ты, собака такая, против нас воевать удумал? Розг захотелось? Отвечай!
— Никак нет, Ваше благородие, был мобилизован большевиками, при отступлении спрыгнул с саней вместе с оружием.
Селиванов уже пришел в себя и выглядел очень браво, держался молодцом.
Офицер некоторое время его разглядывал, потом усмехнулся.
— Вижу, не врешь. Пока побудешь при моей роте, а как тут разберемся, отправлю тебя на мобилизационный пункт. Пусть там разбираются, кто ты есть.
— Слушаю, Ваше благородие. Разрешите выполнять?
— Ефрейтор Егоров! — на возглас к офицеру подскочил бородатый нижний чин. — Вот ты где. Определи этого солдата пока к себе, да присматривай за ним хорошо, оружие не отбирать. После того как закончим дело, отправишь его по команде в тыл, на ближайший мобилизационный пункт. Все ясно?
— Так точно, Ваше благородие! Разрешите исполнять?
— Разрешаю, ефрейтор. Идите.
Вот так Селиванов и оказался на Чусовой. Его это устраивало. Теперь он думал о том, что он стал еще ближе к родному дому и о том, что было бы хорошо получить какое ни то, лучше бы конечно, легкое ранение и отправиться еще дальше в тыл.
«Хорошо, что сапоги не отняли. Повезло мне с тем офицером. Ох, повезло».

19 декабря 1918 года.
Кунгурский уезд. Деревня Малая Бартымка. 10:30.

Селиванова распределили в Первый отдельный Сибирский штурмовой батальон, составленный из частей первого Томского пехотного полка и Томской добровольческой дружины. Батальон был придан Первому Средне-Сибирскому стрелковому корпусу, который вел бои на Гороблагодатском тракте.
17 декабря были захвачены деревни Верхние и Нижние Исады и колчаковцы, получив пополнение для потрепанных в боях частей, возобновили наступление севернее железной дороги Екатеринбург — Кунгур.
Полурота, в которую определили Андрона, получила приказ проверить деревню Малая Бартымка, которая находилась на левом берегу реки Бартым, недалеко от деревни Сосновка, но в стороне от дороги Нижние Исады — Копчиково.
Деревня была небольшая, дворов около тридцати и необходимо было выяснить, есть ли там красные.
Дозоры двигались по заснеженному лесу вдоль дороги, по которой передвигалась полурота. Андрон был в головном. Подходя к деревне, солдаты почувствовали запах гари. Младший унтер-офицер, командовавший дозором, приказал выходить на опушку леса перед деревней очень осторожно и послал к командиру солдата с докладом.
Когда дозор вышел на опушку леса перед деревней, солдаты увидели, что большая часть деревни — пепелище, хотя некоторые дома еще догорают. Никакого движения на пожарище не было. Однако, через некоторое время, немного левее, на другом берегу реки Бартым, показался дозор, который тоже продвигался в сторону деревни и уже начал переходить по льду замершую реку.
Солдаты передового дозора колчаковцев некоторое время наблюдали за деревней, ожидая действий красных, принадлежность появившихся солдат сомнений не возникала.
Незадолго до того как подошла вся полурота, дозорные большевиков опрометью выбежали из деревни и, остановившись за левой околицей Малой Бартымки, принялись что-то горячо обсуждать. После чего, один из дозорных направился на другой берег реки.
Андрон наблюдал за суетой большевиков и совершенно не понимал, что происходит.
Через некоторое время силы красных начали переходить реку. Как раз в этот момент до расположения дозорных добрался подпоручик Михеев. Совместными усилиями насчитали одного всадника, видимо командира, и около пятидесяти солдат при двух «Максимах» на салазках, что как раз соответствовало штату полуроты. Силы, таким образом, были равны. В подчинении подпоручика Михеева было пятьдесят пять солдат и два пулемета «Максим» на санях.
Большевики сначала начали втягиваться в сгоревшую деревню, но вдруг остановили продвижение. Дозорным колчаковцев показалось, что они начали что-то или кого-то искать на пожарище, потом быстро подались назад, опять собрались за околицей, что-то горячо обсуждали, размахивая руками. Селиванов подумал, что у них там митинг.
Подпоручик Михеев минут десять наблюдал за происходящим непонятным бардаком, потом отдал приказ полуроте построиться и начать выдвижение на опушку перед деревней. Большевики, наконец, заметили врагов, но повели себя странно.
Сначала раздалось несколько выстрелов, видимо стреляли в воздух, а потом произошло какое-то шевеление. Затем в сторону белогвардейцев поскакал всадник, который размахивал чем-то белым, видимо чистой нательной рубахой. Подпоручик Михеев недолго рассматривал кавалериста в бинокль, а потом отдал приказ остановить выдвижение и, вскочив на своего коня, отправился навстречу командиру красных. Подпоручику стало любопытно, что там происходит. Пока они сближались, красноармейцы гурьбой отошли к реке, но переходить ее не стали, а остались стоять на левом берегу Бартыма.
Навстречу друг другу ехали не очень быстро. Береженого, как известно Бог бережет.
Наконец съехались.
Красный командир выглядел нервным, кусал губы и постоянно оглядывался на своих бойцов. Отряд большевиков так и стоял гурьбой на берегу реки и там видимо опять начался стихийный митинг. Крики долетали до того места, где встретились два всадника.
У красного командира оружия в руках не было, он действительно размахивал, пока ехал, чистой нательной рубахой.
— Чего вам угодно, товарищ? Сдаться хотите? — первым спросил подпоручик.
В руке у Михеева был револьвер, но он не поднимал оружие, а использовал его наличие скорее как меру предосторожности. Подпоручик разглядывал командира большевиков.
Перед ним был среднего возраста мужик, явно бывший крестьянин, видимо в свое время дослужившийся до унтер-офицера.
— Сдаться? — удивился большевик. — Нет, конечно, — он немного помолчал, потом представился. — Комроты Горшков. С кем я разговариваю?
— Подпоручик Михеев. Чем обязан, «господин» Горшков?
Красный не обратил никакого внимания на явную насмешку и немного подумав, ответил.
— Дело в том, «господин» подпоручик, что в этой деревне живут родственники нескольких моих бойцов. Мы знаем, что Ваш отряд подошел к деревне позже, чем мы. Вы же еще не были в деревне?
— Еще не имел такого удовольствия.
— Я так и подумал. Эти люди убиты, а дома сожжены. Деревни как таковой нет.
Большевик немного задумался.
— Кто это сделал не ясно. Сначала я приказал отступать, но мои ребята уперлись и не хотят уходить пока не похоронят своих родичей. Поэтому я предлагаю задержать бой на то время, пока мы не похороним убитых.
После этих слов подпоручик Михеев, до того снисходительно улыбавшийся, посерьезнел.
— Вы что с ума там все посходили? Так не делают. Что я доложу своему начальству?
— Скажете, что красные сами выкопали себе могилы.
Горшков смотрел очень серьезно.
— Я Вам не верю, господин Горшков.
— Так отправьте дозорных или если хотите, поедемте вдвоем. Посмотрите на все сами. Гарантирую, что в случае чего застрелить Вы меня всегда успеете, подпоручик.
Подпоручик помолчал, через некоторое время задал вопрос.
— А Вам-то, товарищ, зачем это надо? Тоже мне придумали — чужих убитых хоронить.
— Почему чужих. Своих. У меня родители тут жили, сестренки. Не знаю, что там после боя получится. Может, поубиваем мы друг друга, может — нет, — он указал на дымящиеся пепелища. — Но там дети малые валяются. Убитые. Похоронить надо по-людски. Вдруг потом будет некому?
Михеев растерялся. От неожиданности сказанного он чуть не выпустил из руки «Наган».
Красный явно не врал, слишком потерянный был у него вид, и горе явно прорывалось наружу, хотя он и крепился. Подпоручик сам был из небогатой семьи, которая дворянство заработала не очень и давно. Его прадед был из крепостных крестьян. Дед и отец всю жизнь служили Родине офицерами и погибли в войнах Империи. Отец же всегда говорил ему: «Внимательно прислушивайся к тому, что говорят солдаты, особенно старослужащие. В их словах иногда больше пользы, чем во всех приказах, которые ты получишь, и береги людей».
Подпоручик закурил и, задумавшись, протянул портсигар Горшкову. Тот не отказался и взял папиросу.
Покурили, молча, поглядывая то в сторону деревни, то на стоящих поодаль солдат.
Наконец Горшков выбросил окурок.
— Что делать будем, Благородие?
— Что делать? Поедем, посмотрим сейчас. Подожди, я сейчас своим скажу, что в деревню поеду.
— Я тоже своим скажу. Может, по паре солдат возьмем постарше? Молодые горячи больно. Мало ли чего?
— Давай. Где встретимся?
— Здесь же.
— Хорошо.
Они разъехались к своим солдатам и минут через пятнадцать вернулись на место встречи.
Коротко переговорив, двинулись в сторону деревни. Солдаты шли, держась за стремена своих командиров.
Когда подъехали вплотную к крайним домам, запах гари усилился и сквозь него, явственно начал пробиваться сладковатый запах горелого человеческого мяса.
Миновали крайний дом и въехали в деревню.
В распахнутых воротах ближайшего дымящегося пепелища, Михеев сразу увидел несколько трупов, которые лежали прямо на улице. У одного из них, здорового мужика, из спины торчали вилы, которые сжимала в руках мертвая женщина. Полголовы женщины было снесено топором, который валялся рядом. Вокруг лежали трупы нескольких стариков и ребенка лет восьми. Все они были зарублены. Складывалось впечатление, что мужик с топором ворвался в этот двор и начал рубить людей, которые выбежали на улицу из горящего дома, а женщина с вилами каким-то образом смогла подобраться к нему сзади и нанести удар, но это не помогло ни ей, ни ее родственникам.
«Красный» и «Белый» продолжали медленно ехать к центру деревни. Солдаты угрюмо шли рядом.
По всей деревне валялись трупы. В основном это были старики, женщины и дети. Мужиков было очень мало. Было видно, что люди, в основном убиты подручными средствами — вилами, серпами, цепами, топорами и всем чем богат нормальный крестьянский двор. Огнестрелов было относительно мало, поэтому обвинить колчаковцев или большевиков было сложно. Люди сами посекли и пожгли друг друга. Среди пепелищ, бродило несколько, похоже, сумасшедших женщин, которые совершенно не обращали внимания на проезжающих и проходящих. Одна из них таскала на руках явно мертвого ребенка, лет двух, если не меньше. Еще одна попалась им по дороге. Она сидела у обочины и баюкала мертвую девчушку. Солдаты подходили к женщинам и пытались что-то выспросить, однако те настолько ушли за грань, что, скорее всего вообще не понимали происходящего.
По пути попалось несколько целых домов, до которых поджигатели по каким-то причинам не добрались. Командиры посылали в каждый из таких домов солдат, но каждый раз те возвращались и докладывали, что дом либо пустой, либо там тоже мертвые.
Наконец им «повезло». В одном из домов в самом центре деревни они обнаружили живого деда, который сидел в доме за столом совершенно один и почему-то пил чай.
Командиры, которые уже давно спешились, вошли в дом. Солдаты прошли следом. Дед поднял голову и, отхлебнув чая, спокойно посмотрел на вошедших людей.
— Здорово, служивые. Какими судьбами?
Солдаты, взрослые деревенские мужики, которые провоевали не один год и повидали на своем веку очень много, испугавшись, рванули на выход. В дверях образовалась давка.
Немного постояв в сенях, и успокоившись, все вернулись назад.
Командиры не побежали, но попятились от старика, который продолжал прихлебывать чай. Тот, присматривался к Горшкову.
— А я ить тебя знаю. Горшкова ты Спиридона сын будешь, которые в том годе приехали. Андрюха. Так?
Горшков смутился.
— Так. Что произошло-то?
Дед рассказал.
В деревне жили преимущественно кустари — сапожники и кожевники, практически все друг другу родичи — Кожемякины и Сапожниковы, беднота и середняки. Было несколько богатых дворов — Овсовы, которые занимались сельским хозяйством и их родичи — Сундуковы, тоже середняки и беднота, занимавшаяся производством и выделкой экипажных ходов, саней, деревянной посуды, сундуков. В последние полгода стало невозможно наняться батрачить, ни спокойно работать. Все это время у кустарей с работой была просто беда. Кругом война, которая в этой губернии бушевала уже почти год. Кого-то из мужиков мобилизовали, кто-то остался. Но все равно работы не было. У местных кулаков, Овсовых, на фоне отсутствия работы и заработка у большей части соседей — все было хорошо. Своим родственникам, Сундуковым, Овсовы еще как-то помогали, а вот чужим — нет. Чужими для них были и Кожемякины с Сапожниковыми. Да и своим-то работы много не было. Сеяли да жали, запасались на зиму. Противоречия тлели и накапливались, как и взаимная ненависть. Но исподволь. До открытых столкновений не доходило, хотя иногда ругались чуть не до драки. Копилась злость друг на друга у соседей целый год, вот и «полыхнуло».
Позавчера младшие дети затеяли играть в войну и, как водится, разделились на «Красных» и «Белых». Чего уж там произошло теперь никто и не узнает, но в результате игры, самого маленького Кожемяку, шести лет, единственного сына и любимца в семье, где из детей еще восемь девок, близнецы Овсовы — балбесы, Матвей и Мирон забили насмерть и закопали в снег, чтобы от родителей не попало. Когда же дело вскрылось, отец мальчишки пошел разбираться, но его потравили собаками, а потом выкинули со двора. Он немного отлежался и запил горькую напропалую. Вчера вечером одурев от горя, обиды и водки, взял топор и пошел мстить. Поскольку пил он не один, то пошли втроем.
Перелезли через забор, убили собак, подперли двери и подожгли дом.
На пожарище сбежалась половина деревни. Родственники Овсовых пытались урезонить буянов, но те отмахивались топорами до тех пор, пока не стало понятно, что спасать в горящем доме уже некого. Пожгли они пятнадцать душ, одних детей у Овсовых было девять.
А самое страшное, что пожар тушить не давали. Кожемяка зарубил двух баб, которые пытались тушить пожар.
Вот и схватились Сундуковы за ножи, да топоры. Подняли убийц на вилы.
Их родственники вступились, кто-то выстрелил. Тут и завертелось.
Убивали все. И бабы и старики со старухами, и дети, кто постарше.
Всю ночь резали, жгли, кое-кто и постреливал. Не жалели никого. Ни себя, ни соседей.
К утру в деревне остались только мертвые и несколько сумасшедших баб. Остальные — кто убежал из деревни и замерз в снегу, кто, подхватив нехитрый скарб, рванул, куда глаза глядят, а кто и с ума съехал.
От этого рассказа у солдат и командиров волосы встали дыбом, а дед спокойно рассказывал, периодически прихлебывая явно холодный чай из кружки.
— Вот так-то вот, — закончил свой рассказ старик. — А вы все никак не успокоитесь. Вам воевать только. Сеять-то, поди, уже разучились? — Дед сплюнул на пол, после чего взял тряпку и, нагнувшись, стер плевок.
— Дед, а ты-то как жив остался? — спросил кто-то из солдат.
— А я, милок, испугался и в лес сбежал. У меня тут коровка недалече. Корову подоил, сена задал и утром домой пошел. Принес молочка внучатам, а поить-то и некого. Можа вы, служивые, молочка отведаете? Чего пропадать-то ему?
После этих слов, все бросились на улицу. Солдат и их командиров рвало. Желудки освобождались от намека на содержимое.
Потом, когда отдышались и покурили, решили вернуться в дом.
Однако, солдат, шедший первым, едва зайдя в горницу, застыл столбом. После того, как его отпихнули, все увидели старика, который висел в петле, в Красном углу. Веревку он накинул на крюк в потолке, видимо самый крепкий в доме, с которого свисала лампада.
Так они и висели под образами — старик и лампадка, которая еще немного померцала и погасла.
Видимо Бог, совсем покинул это место.
Сообща вынули старика из петли, положили на лавку и вышли на двор.
Опять молча, покурили, поглядывая по сторонам.
— Что делать будем, подпоручик?
— Хоронить их надо. Нельзя так оставлять. Мои помогут.
Горшков задумался на некоторое время.
— Не передерутся между собой солдатики?
— Тут уже не за что драться, — Михеев сплюнул. — Дожили, мать его!
Помолчали.
— Давай у мужиков спросим, чего они-то думают? — Красный командир показал на солдат, которые стояли отдельно и чего-то между собой обсуждали.
— Тоже верно, — подпоручик подошел к солдатам и спросил. — Ну, что, мужики делать будем? Как сами-то думаете?
Солдаты, молча, переглянулись. В этот момент они были настолько едины, что подпоручик Михеев почувствовал себя лишним на кой-то миг.
— Чего тут думать? — ответил старший по возрасту солдат. — Хоронить их надо. Всем Миром. Иначе не по-божески будет.
— Мы, с товарищем Горшковым, тоже так думаем, — солдаты несколько удивленно переглянулись. Они явно не ожидали таких слов от белого офицера. Горшков тоже подошел и стоял рядом, слушая. Солдаты еще некоторое время переглядывались, потом один из них вымолвил.
— Оружие только надо оставить за деревней.
С ним все согласились.
Еще некоторое время обсуждали детали, после чего разошлись в стороны и направились к своим товарищам. Через некоторое время и красные и белые подошли к деревне опять. Они оставляли оружие на околице и входили в деревню.
Похоронная команда работала долго, практически до самого вечера.
Копать стылую землю было очень тяжело. Поэтому для рытья могил использовали все гранаты, которые были. Красноармейцы, у которых в деревне были родственники, плакали не стесняясь.
Солдаты, молча, долбили стылую землю, не глядя друг на друга, и кусали обветренные губы. Некоторые, помоложе, тихо плакали, когда собирали на сани трупы, особенно детские. Командиры работали наравне со всеми. Никаких стычек не происходило. Делить было нечего. Винить некого.
За то время, пока хоронили убитых, умерла женщина, сидевшая у дороги. Ее тоже отнесли к односельчанам.
Наконец наступил момент, когда на общую могилу упал последний ком земли.
Все молча и неподвижно, стояли. Солдаты и командиры сняли шапки и папахи.
Некоторое время постояли. Говорить было нечего, да и некому.
Только сейчас Горшков вдруг вспомнил, что он, с того момента, как они сложили оружие и вошли в деревню, не видел комиссара отряда. Он стал осматриваться и, наконец, спросил у стоявшего рядом бойца.
— Ты комиссара не видел?
Стоявший рядом, подпоручик Михеев, удивленно поднял брови.
— Так у вас еще и комиссар есть?
— А как же? Без него никуда.
Командиры начали оглядываться, выискивая пропавшего комиссара.
По рядам солдат в это время пронесся какой-то ропот и через некоторое время, к командирам подошел рыжий солдат.
— Чего тебе, Селиванов? — обратился к нему подпоручик. Андрон сначала замялся, потом сказал.
— Так ить этого. Нету комиссара боле.
Горшков и Михеев удивленно смотрели на него.
— А куда делся-то? — наконец спросил подпоручик.
— Мы там, — Селиванов махнул в сторону околицы, где красные складывали оружие. — Детишек собирали в одном дворе. Много их там побили. А тут этот прибежал. Комиссар значит. Перепутал нас, наверное, с солдатиками Вашими, — Андрон посмотрел на Горшкова. Тот с удивлением посмотрел на рыжего солдата.
— Как это перепутал? Вы же в погонах, а мы без них.
— Так, он пока шел до нас, упал, и очки-то свои разбил. Кто же знал, что он слепой как крот без стекляшек-то своих? — Андрон недоуменно развел руками. — А как дошел, так и спутал нас сослепу. Уговаривал винтовки и пулеметы взять, да и побить всех «беляков», которые в деревне. Нас, то есть. Ну, так, пока суть да дело……
Прибил я его, короче. Меня казните, других не трогайте. Виноват я.
После этих слов к Селиванову подошел один из взводных большевиков.
— И меня с ним на пару. Я закапывал.
Еще несколько солдат открыли, было, рот, чтобы что-то сказать, но Горшков обратился к солдатам сам.
— Кто, кроме нас с подпоручиком об этом не знает? Такие есть?
Ответом ему была тишина. Солдаты угрюмо молчали.
— Понятно.
Михеев пребывал в некотором обалдении. Вот так спокойно, по-крестьянски, как барана, зарезали комиссара, потому что мешал, и дальше продолжили хоронить умерших сельчан. Он повернулся к Горшкову.
— Что делать будем, командир?
— А что тут делать? Погиб, мать его, геройской смертью на благо Революции от руки колчаковца в жестоком бою. Ты же колчаковец? — Красный командир обратился к Селиванову. Тот утвердительно кивнул. — Вот я и говорю. Еще один герой будет. Настоящий.
Горшков сплюнул и выругался, — Иди, рыжий, пусть совесть за это тебя не мучает.
Через полчаса они разошлись в разные стороны. Колчаковцы увозили с собой двух выживших, сумасшедших баб, которых девать было просто больше некуда.
С красными отправились трое тяжелораненых, которых нашли в деревне. По дороге они умерли.
Оставшиеся постройки и дома предали огню.
Вернувшись к своим, оба командира доложили, что деревня уничтожена противником полностью и там никого и ничего больше нет.
Из солдат никто рта, для того чтобы рассказать о том, что они видели, так и не раскрыл.
Почти все они, как и оба их командира, сгорели заживо в горниле Гражданской, а те несколько человек, которые выжили, очень не хотели вспоминать ту деревню, которой нет ни на одной карте.
Через неделю, о том, что когда-то существовала деревня Малая Бартымка, напоминало только несколько, торчавших из сугробов, сохранившихся в огне печных труб.
К следующей зиме и их не стало.

Глава 14

21 декабря 1918 года. 

Депеша.
Все шифром.
Сталину. Штаб обороны. Пермь.

Иосиф Виссарионович, получил Вашу шифрограмму о ходе мероприятий предпринятых для обороны города.
Результатами Вашей работы крайне доволен.
Прошу держать меня в курсе происходящего.
Формирование Ударной армии идет полным ходом, однако существуют следующая проблема, а именно.
Наличие в районе Оренбурга Оренбургской отдельной казачьей армии в составе:
Первый Оренбургский казачий корпус. Командующий — атаман Жуков
Четвертый Оренбургский армейский корпус. Командующий — атаман Бакич.
Оренбургская конно-артиллерийская бригада.
Второй Оренбургские казачий корпус — на стадии формирования.
Численность — десять — одиннадцать тысяч сабель.
По оперативным сводкам и донесениям казачьи части устали от военных действий, значительная часть казаков, не желает продолжать войну, нарастают просоветские настроения.
Дезертируют и даже переходят на нашу сторону, как одиночки, так и группы и целые подразделения. Во многом это является результатом нашей пропаганды в казачьих войсках и их тылу.
По данным работников ВЧК, проводившим расследование причин мятежа в Оренбурге и губернии, подъём выступлений Оренбургских казаков связан с тем, что оренбургские большевики не искали диалога с казачеством, вопреки решениям Второго, Третьего и Четвертого Съездов Советов, хотя несколько десятков станиц заявили о признании Советской власти сразу. Агитация и разъяснение необходимости продразверстки не проводилось, продотряды действовали исключительно силой оружия, что привело к возникновению отрядов «самозащиты» среди казаков.
Кроме того, 23 марта сего года, по свидетельству очевидцев, в Оренбурге началась настоящая «охота на казаков». Совершались массовые убийства исключительно за принадлежность к казачьему сословию — это были преимущественно инвалиды, пожилые, больные мужчины, а также женщины и дети. Как результат — уничтожение стихийными казачьими отрядами нескольких продотрядов в казачьих станицах и набег казаков на Оренбург в ночь с 3 по 4 апреля сего года.
В ответ на это артиллерийским огнём наших частей было уничтожено девятнадцать казачьих станиц. Что и привело к формированию Оренбургской отдельной казачьей армии под командование Дутова и как потере самой Оренбургской губернии, так и потере для Красной армии этих боевых казачьих частей и формирований.
Виновных наказать невозможно ввиду того, что они погибли в Оренбурге во время мятежа казаков. Однако, считаю, что этот факт не снимает ответственности за произошедшее со всех нас как с недальновидных политиков.
На данный момент, в преддверии готовящегося генерального наступления не вижу военной возможности решения этого вопроса.
При этом наличие мобильной группировки такой численности создает предпосылки для удара белогвардейцев во фланг и в тыл группировки наших войск во время планируемой операции.
Имею возможность вытеснить указанную группировку из Оренбурга.
Срок — начало — середина января 1919 года.
Однако это будет означать — выявление района концентрации наших войск, отвлечение и распыление сил ударной группировки, возможность выявления противником направления главного удара наших сил и возможность задержки или срыва осуществления наших стратегических планов.
Кроме того, при подготовке кампании предпринимаются следующие меры:
1. Формирование Ударной армии на Восточном фронте для захвата треугольника — Екатеринбург-Челябинск-Курган, как ключевого для всей кампании.
2. Усиление вспомогательного удара на Архангельск, что потребует переброски войск на Север.
3. Стабилизация, укрепление и переход к обороне Южного фронта на время проведения операции на Востоке.
4. Формирование Второй Ударной Армии для создания подвижного резерва командования и последующего достижения стратегического превосходства на южном направлении.
5. Занятие Украины для возврата хлебной житницы страны, после отвода германских войск.
Кроме этого, считаю необходимым, уже сейчас обдумать решение вопроса с анархистами, в частности с Махно и боевыми формированиями Гуляйполя. Думаю, что на данный момент эти части не представляют опасности. Однако с Махно необходимо что-то решать. Его авторитет сейчас нам не мешает, а помогает, но обязательно наступит момент, когда авторитет Нестора Махно войдет в противоречие с нашей политикой и начнет мешать установлению Советской Власти на Украине.
Как ты смотришь на то, чтобы отправить к Махно верного человека, который сможет при необходимости провести акцию устранения?
Вопрос не срочный, но думаю, готовиться необходимо уже сейчас.
Кроме того, считаю необходимым просить Владимира Ильича начать переговоры с представителями Антанты с предложением депортации чехов уже сейчас. Эти переговоры, вместе с усилением давления в направлении на Архангельск, позволят не только поторопиться англичан с ответом, но и, возможно создадут проблемы Колчаку.
Как ты на это смотришь?
Также, в преддверии нашего наступления и последующей особой стратегической важности южного направления, считаю необходимым сообщить тебе, Иосиф Виссарионович, следующие свои мысли, так как нахожусь в некоторой растерянности, а задать вопрос некому.
На данный момент наша политика по отношению к казачеству двойственна, что таит в себе опасность казачьих мятежей.
Когда в обращении Второго съезда Советов была высказана мысль о необходимости создания повсеместно советов казачьих депутатов, мы с этой мыслью согласились. Тогда же создан казачий отдел ВЦИК. Почти год назад, в январе 1918 года. Владимир Ильич заявил, что он против автономии Донской области ничего не имеет. Третий Всероссийский съезд Советов в январе провозгласил Россию Федеративной республикой. А Четвертый съезд был в том числе и съездом и «казачьих» депутатов. Весной 1918 года СНК издал «Декрет об организации управления казачьими областями», где отмечалось, что все казачьи области и войска рассматриваются как отдельные административные единицы местных советских объединений, то есть как губернии. Как результат, в марте — апреле 1918 года, были образованы Донская, Терская, Кубано-Черноморская республики. Декрет 1 июня 1918 года закрепил широкую автономию казачьих областей. Ровно через месяц после покушения на Владимира Ильича, во время его болезни, а именно 30 сентября президиум ВЦИК под давлением Свердлова принимает решение о ликвидации Донской республики, что привело к уничтожению казачьих Советов, казачьих органов самоуправления — вместо них создавались ревкомы, кое-где централизованно и под контролем Свердлова.
Считаю, что в перспективе, особенно во время наступления на Южном фронте, в результате действий товарища Свердлова и при проведении предложенной и осуществляемой им политике по отношению к казачеству, мы получим очень крупный мятеж на территориях Донского, Терского и Кубано-Черноморского казачеств.
Что это за политика прямо отталкивающая советских казаков от нас?
Почему решения были приняты именно во время болезни Владимира Ильича?
Почему все это было проделано в наше с тобой отсутствие под Царицыным?
Почему в партии говорят, что Свердлов отстранил Владимира Ильича от управления, изолировав его?
Почему об этом в нашей партии говорят шепотом?
Кроме того, операция, которую проводил товарищ Эйтингон, навела меня на размышления о родственных связях товарища Свердлова. Считаю необходимым более подробно уточнить все через ВЧК. Мне кажется, что он, хотя и случайно, нащупал очень интересную связь.
Как думаешь?
Владимира Ильича непродуманными предложениями беспокоить не хочу и не имею права. У него и так множество дел, а он еще не совсем оправился после ранения и болезни.
Поэтому, прошу твоего совета и как Наркома по делам национальностей в деле возможности решения указанной проблемы с казаками по возможности мирным путем, и как товарища по Партии, и как своего соратника и друга.

Троцкий. Бугульма.

21 декабря 1918 года. 
Пермь. Штаб обороны. 
Получив депешу Троцкого и ознакомившись с ней, Сталин, закурив, перечитал расшифрованный текст еще раз.
Каждое послание Льва становилось в какой-то степени откровением для Иосифа. Предыдущее содержало оперативные данные по Армии Колчака. В той телеграмме были указаны номера и наименования частей, соединений, а также примерная их численность.
В этой же депеше был проведен анализ обстановки, касавшийся, не только военных вопросов, что было в компетенции Предреввоенсовета, но и затрагивающий епархии других Наркомов.
Удивление Сталина было тем больше, чем дальше он читал послание Льва Давидовича. Раньше, например, под Царицыным, Троцкий показал свое умение устраивать свару сразу, как только дело касалось его любимого или мешало ему чем-то. Причем не только сразу, но и «во всю Ивановскую». Сейчас же Лев Давидович демонстрировал не только похвальный уровень анализа обстановки и стремление решить проблему не с наскока, а вдумчиво, последовательным и эволюционным путем, но и не менее похвальную осторожность, что только еще раз подтверждало выводы, сделанные Иосифом Виссарионовичем, после последней встречи со Львом в Казани.
Это был скорее его, сталинский метод.
Дзержинский довел до Иосифа Виссарионовича информацию о том, что Предреввоенсовета просит ВЧК провести расследование событий в Оренбурге и бунта казаков. С того момента, занятый телеграфом и наведением порядка после уничтожения заговорщиков-военспецов, Дзержинский об этом упоминал вскользь, сказав один раз, что под Оренбургом ошиблись. Теперь же Троцкий не просто анализировал ситуацию и просил совета Наркома национальностей. Лев Давидович сообщал и о расследовании, и о предварительных его результатах, и свои мысли по этому поводу.
А мысли эти были очень правильные.
Но самым главным было, то, что Лев не мог не понимать — такие результаты расследования ударят по Сталину напрямую, так как дела казаков находились в ведении его Наркомата. Троцкий явно предупреждал о возможной опасности и показывал как пути решения проблемы, так и, хотя и не совсем прямо, но точно указывал на Свердлова как на идеолога «проблемы казаков».
Иосиф Виссарионович проанализировал необходимость такого расследования, инициированного Троцким. В данном случае нельзя было не признать, что Предреввоенсовета действительно пытался решить насущную проблему и обратился к ведомству Дзержинского из абсолютно практического интереса, как к военной и политической контрразведке.
«Все верно, — думал Сталин. — Льву надо было выяснить, что там происходит в Оренбурге. Какие в городе у белогвардейцев силы. Насколько казаки готовы воевать и так далее, для того чтобы не распылять сил. Чекисты выяснили подробности. Троцкий увидел как потенциальную опасность самого конфликта с казачеством, так и опасность для Наркома Сталина и поэтому пишет вот такое послание».
От Троцкого, несмотря на резкие изменения в его характере и манерах, такой последовательности в действиях Иосиф Сталин не ожидал. К тому же уважительный и дружеский стиль послания прибавлял еще несколько плюсов товарищу Троцкому.
Раньше он считал Троцкого да, безусловно, талантливым журналистом, неплохим организатором, но чистоплюем и верхоглядом, к тому же человеком, для которого внешние атрибуты дороже дела, чего сам Сталин не допускал и не терпел. Теперь же постоянно обнаруживались новые грани характера Троцкого.
«Хорошие грани», — про себя похвалил Леву Иосиф Виссарионович, после чего задумался о Свердлове. Здесь было о чем подумать.
Яков Михайлович был не просто одним из Наркомов или одним из известных большевиков, как Сталин, Троцкий или Дзержинский.
Свердлов был Председателем ВЦИК, формальным главой РСФСР и фактически вторым человеком в иерархии Республики Советов после Ленина. При этом Владимир Ильич еще со времен сидения в «Разливе» очень доверял «товарищу Андрею», который фактически и заставил его спрятаться там. Как говорил сам Ленин — утащил. Именно через него Ильич держал связь с ЦК и именно по настоянию Свердлова уехал в Финляндию.
Сталин припомнил, как 27 июля 1917 года Свердлов делал Организационный отчет ЦК шестого съезда партии. Он совершенно не знал расстановку сил, был далек от практической работы партии. Сплошная теория. Доклад был путаный. Свердлов долго говорил о фракциях, а о том, что есть такие люди, которые называются большевики — ни слова. Даже слово «большевик» не произнес ни разу. Потом Свердлов рассказывал о «межрайонцах». Иосиф Виссарионович припомнил как ему однажды товарищ Флаксерман, бывший делегат того съезда, рассказал, как Свердлов забыл упомянуть, говоря о «межрайонке», как он сам выразился, Троцкого, Урицкого, Иоффе, Мануильского, наверное, записав их в упомянутых им после Володарского «других».
Сталин встал и принялся расхаживать вдоль стола. В последнее время он пристрастился к трубке, но трубочного табака не терпел и поэтому использовал папиросный. В очередной раз, раскурив трубку, Иосиф Виссарионович вызвал ординарца и приказал найти товарища Эйтингона и передать ему просьбу явиться к Сталину, после чего продолжил размышления о товарище «Максе».
Вспомнились слова на заседании ВЦИК сказанные Свердловым 20 мая этого года: «Если в городах нам уже удалось практически убить нашу крупную буржуазию, то этого мы пока еще не можем сказать о деревне». Еще припомнилось, что товарищ «Макс» в своей речи несколько раз подчеркнул: «Только в том случае, если мы сможем расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря, если мы сможем разжечь там ту же гражданскую войну, которая не так давно шла в городах, если нам удастся восстановить деревенскую бедноту против деревенской буржуазии, — только в том случае мы сможем сказать, что мы и по отношению к деревне сделаем то, что смогли сделать для города».
В сентябре же, второго числа, после покушения на Владимира Ильича Свердлов подписал обращение ВЦИК «О превращении советской республики в единый военный лагерь», а 5 сентября подписал «Постановление о красном терроре» против всех врагов Революции. Естественно, что тяжелораненый Ленин не отменил этого Постановления.
«А ты бы сам отменил? — спросил себя Сталин и тут же себе ответил. — Нет, конечно. Что я ненормальный?».
Он вдруг вспомнил слова председателя Московского Совета Смидовича, сказанные в сентябре на заседании ВЦИКа, на том же заседании, где Свердлов продавил свое постановление о терроре: «Эта война ведется не для того, чтобы привести к соглашению или подчинить, это война — на уничтожение. Гражданская война другой быть не может».
Теперь по указанию Свердлова, хотя и не прямо, а исподволь, проводится политика, направленная против казачества.
Сталин вернулся к столу, взял депешу Троцкого и еще раз перечитал.
«Так еще немного и можно ждать Декрета по борьбе с казаками, еще пара восстаний и все, — неожиданно вывел для себя Нарком национальностей и, перечитав мысли Троцкого по казачеству, заключил, — Лев закопался в тактических вопросах и не увидел очевидного. Товарищ Свердлов целенаправленно ссорит нас с казачеством, как до этого с деревней. Но зачем?»
Сталин раскурил опять потухшую трубку и продолжил размышлять.
«Яков явно не хочет договариваться с крестьянством, искать компромисс с теми ради кого мы и затеяли эту Революцию. Он что маньяк и хочет всех расстрелять? — припомнились обстоятельства расстрела последнего царя и всей его семьи. — И с Николаем как-то странно и сумбурно все получилось. Свердлов отдал указание и того зачем-то перевезли в Екатеринбург, под нос Колчака, а потом „срочно“ расстреляли. Опять — зачем? Точно маньяк. Только поссорил нас с англичанами и их союзниками. Теперь хочет оставить без хлеба и крестьян? Совсем маньяк!»
Иосиф Виссарионович прохаживался и бормотал.
— Хлеб, крестьяне, Царь, Англия.
Так продолжалось еще несколько минут.
Вдруг Сталин резко остановился.
«Эйтингон прав. У товарища Свердлова очень интересные родственники. Точнее — братья».
Один из них, Вениамин Михайлович, был раньше банкиром в Америке, до Октябрьской революции жил в САСШ, где руководил банком, якобы разорился и был вынужден жить в бедности. После революции, в 1918 году, по вызову Якова Свердлова вернулся в РСФСР и был назначен Наркомом путей сообщения, но на этом посту пробыл совсем недолго и проявил себя неудачно. Сейчас состоял при своем брате Якове. Другой брат — Пешков Зиновий Алексеевич, был личностью интереснейшей. Приемный сын Горького, порвавший с Россией и живший во Франции. Офицер французской армии, он периодически приезжал к Колчаку.
«Еще бы. Белочехи же, официально — часть французской армии».
Иосиф Виссарионович вспомнил, как после покушения на Ленина и во время болезни вождя, Свердлов категорически отказался провести избрание временного исполняющего обязанностей председателя СНК и сам лично выполнял его функции, работая в кабинете Ленина и подписывая за него документы, как он проводил заседания СНК. В это время он и объявил о терроре. Мысли приняли другое направление.
Картина получалась очень странная и вариантов, объясняющих действия товарища «Андрея», Сталин выделил два.
Первый — Свердлов просто больной человек с маниакальными наклонностями и его надо отстранять от работы и лечить. Но этот вариант с одной стороны был слишком прост и, в какой-то мере, очевиден, а с другой не отвечал как личным наблюдениям Иосифа Виссарионовича, так и тому, что он знал и слышал о Якове Свердлове от других людей. Но, главное, этот вариант, отвечая на вопрос — почему, не отвечал на вопрос — зачем. То, что Яков Свердлов с маниакальным упорством и очень последовательно проводил в жизнь некую политику, становилось, очевидно. Товарищ «Макс» был совершенно не прост, и множество его псевдонимов подтверждало это в том числе.
«Был бы просто маньяк, поехал бы и расстреливал лично, — думал Сталин, — Нет. Здесь все не так. Не едет, не стреляет, а действует чужими руками. Настоящий англичанин прямо, да с братьями такими интересными».
Второй вариант, начавшийся складываться в голове, не только был, объясним и логичен. Он объяснял главный вопрос — зачем. И это было ужасно.
Логическая цепочка рассуждений привела к тому, что мозаика начала складываться перед глазами Наркома национальностей. Картина получалась настолько страшная, что Сталин даже растерялся в первый момент. Мысли разбегались.
Пройдясь по комнате и прикурив в очередной раз Иосиф Виссарионович решил поиграть в игру вопрос-ответ, иначе не получалось структурировать мысли. Он взял лист бумаги, карандаш и, сев за стол, написал:
1. Борьба с казачеством.
2. Постановление о красном терроре.
3. Казнь Каплан без суда и следствия.
4. Самоуправство во время болезни В.И.
5. Покушение на В.И.
6. Расстрел Царя и его семьи.
Тут он хмыкнул.
«Почему расстрел? Скорее убийство. Зачем себя обманываешь, Иосиф?» — сказав себе это, он продолжил писать.
7. Гражданская война в деревне.
Поставил цифру восемь, задумчиво посидел и зачеркнул ее.
После чего приписал на листе одно слово «Зачем» и поставил знак вопроса.
Он еще несколько минут сидел и смотрел на лист с вопросами, а потом постепенно начал на них отвечать.
Получалось следующее.
Свердлов в течение года, будучи вторым лицом в государстве, планомерно проводил политику уничтожения крестьянства и казачества, причем не только богатого, но и вообще любого. Иначе, никакого смысла в решении крестьянского земельного вопроса именно за счет казачьих земель не было. Кроме одного — столкнуть крестьян и казаков для разжигания обоюдной ненависти. А так как это только разжигает Гражданскую войну, время мирного строительства отодвигается на неопределенное время. При этом Республика лишается самого главного и насущного — хлеба. И именно хлеб был сейчас главной проблемой, а политика, проводимая Свердловым, лишала страну возможности решить хлебную проблему быстро. Кроме того, в результате страна лишалась как трудовых ресурсов, так и их нормального воспроизводства, не говоря уже о производстве продукта, в данном случае — хлеба. А, учитывая, что одним из основных экономических принципов марксизма является принцип примата производства средств производства, которое единственное обеспечивает непрерывный рост народного хозяйства, подобная политика уничтожает возможность быстрого перехода хозяйства страны в новое качество. Отбрасывает на десятилетия.
Уничтожает и людей и хлеб.
Сталин еще раз обдумал вывод и решил, что тот непротиворечив.
«Что же, продолжим», — он зачеркнул первый пункт.
Немного поразмышлял и зачеркнул второй.
С Каплан вообще странно получилось. Версий много, но вот проверить ни одну не возможно. Единственное, что можно сказать точно, это странное, нетоварищеское, непартийное поведение Свердлова. «Постановление о красном терроре», продавленное им во ВЦИКе, удивительным образом подтверждающее первый пункт.
«Неужели он устроил покушение на Владимира Ильича, а потом убрал исполнителя? — думал Иосиф Виссарионович, — Недоказуемо, но ведь свое Постановление он принял. Что же получается? Покушение на Ленина, для того чтобы захватить власть? Не получилось. Так он под шумок продолжил то, чем занимался, воспользовавшись болезнью Ильича? Недоказуемо, но очень похоже».
Сталин зачеркнул все пункты кроме шестого и задумался над ним.
«Зачем нужно было убивать царя? Привезли бы в Москву, осудили бы на открытом процессе и повесили бы, если уж так приспичило. Могли отпустить в ту же Англию, у жены там родственники. Поторговались бы еще. Бездарно и сумбурно как-то. Вместо этого сделали из бездаря Мученика. Умно поступили».
Иосиф Виссарионович поднялся со стула и опять принялся расхаживать вокруг стола.
Вывод, который он сделал, говорил о том, что убийство царя и его семьи осуществлено, именно с целью поссорить Россию и Англию, а значит и со всей Антантой окончательно. А для чего?
Ответ был прост — русский хлеб и рынок в Европе. Голодная, уставшая от войны Европа, тоже хотела хлеба. Взять его можно было в аграрной России. Это было легче всего, но только при наличии порядка в стране и этого самого хлеба.
«А сейчас ни того, ни другого, — Сталин, смотрел на написанное и еще не зачеркнутое слово „зачем“, — А скоро будет и некому».
Получалось, что американцы таким вот, не сказать, чтобы очень сложным путем, лишали Россию порядка, мира, хлеба, денег, людей и при этом выводили свои продукты на новые рынки сбыта и закреплялись там, на неопределенный срок.
«Молодцы! Все-таки семейные дела — это что-то. Один брат — „бывший“ американский банкир, второй брат — французский офицер, третий — практически глава страны. Как все просто», — Иосиф Виссарионович остановился и восхищенно покрутил головой.
Через одного из братьев продвигала свои интересы некая группа заинтересованных лиц, второй, офицер Антанты, периодически появлявшийся в России, скорее всего, осуществлял связь с Яковом, через Вениамина Свердлова, и координировал действия, а белочехи были только прикрытием, третий старался в силу способностей и испорченности.
Иосиф Виссарионович продолжил рассуждать про себя и задавать вопросы.
«Ради чего белочехи рвутся домой именно через Архангельск? Могли же поехать через Владивосток, тем более, сейчас. Зачем хотят умирать? Кто заставляет?»
Он немного подумал и ответил себе вслух.
— Деньги, золото. Англичане и французы тоже хотят урвать. Они победили, а оружие теперь можно продать, тому же Колчаку.
«Надо поговорить с Дзержинским и написать Льву о моих выводах, — решил Сталин, — А он молодец, что не стал ставить в известность и беспокоить Владимира Ильича. Очень правильное решение. Тут думать надо. Хорошо думать».
Иосиф Виссарионович вызвал порученца и попросил соединить его с Дзержинским.
— Феликс Эдмундович, как у тебя со временем? — осведомился Сталин, — Нам нужно обсудить несколько вопросов. У меня через час с докладом будет Лашевич. Сможешь подъехать к этому времени?
— Хорошо, Иосиф. Я буду, — после короткой паузы ответил Дзержинский и положил трубку.
Иосиф Виссарионович, уже в который раз раскурил потухшую трубку и вновь вернулся к своим мыслям.
В это время доложили, что по его вызову явился товарищ Эйтингон.
Сталин попросил пропустить чекиста и в течение минут двадцати задавал тому наводящие вопросы о семье Якова Свердлова, стараясь при этом, не спрашивать прямо о Якове Михайловиче, а только о его братьях.
После чего отпустил Наума и, раздумывая над новой информацией, принялся дожидаться Феликса Эдмундовича.

Глава 15

Дзержинский и его чекисты прекрасно проявили себя в Перми. Они взялись за работу сразу как приехали. Проблема была архиважнейшая.
После разговора с Троцким, Феликс Эдмундович решил не мудрить, а просто дал указания московским чекистам блокировать все телеграфы города, выделив им в помощь две сотни бойцов. Сам же он направился на станцию Пермь-Один, которая располагалась ближе всего. Как только Дзержинский в сопровождении двух чекистов вошел в кабинет коменданта станции, тот упал в обморок. После этого все стало сразу понятно. Феликс Эдмундович приказал привести в чувство коменданта, а сам в это время занял его рабочее место. Наблюдая за тем, как коменданта станции откачивают, глава ВЧК достал небольшую фляжку, в которую он наливал «коктейль». Дзержинский частенько использовал в работе «балтийский чай», без которого было практически невозможно работать в необходимом бешеном темпе. Приняв дозу «стимулятора» для лучшей работоспособности, он решил «пошутить».
Железный Феликс приказал срочно доставить ему из врачебного кабинета станции медицинские инструменты и позвать в кабинет Демьяна Колыванова.
Демьян отличался большим ростом, зверообразной внешностью, спокойствием и некоторой сумрачностью своего облика. Он был из рабочих Путиловского завода, причем очень умелым и квалифицированным. В Партию вступил в 1917 году. Практически никто не знал, что за зверским обликом скрывается умный и очень внимательный человек, а догадаться об этом, глядя на невозмутимую физиономию Колыванова, было практически невозможно.
Дзержинский очень тихо сказал несколько слов, пришедшему чекисту и стал наблюдать за оживающим комендантом.
В момент, когда комендант станции открыл глаза, он увидел над собой невозмутимое лицо Колыванова, который внимательно осматривал лежащего чиновника, сидя над ним на стуле. Дзержинский стоял рядом и пристально смотрел на уже очень несчастного коменданта.
— Ножницы не пойдут, — пробасил Демьян. Комендант замер и весь обратился в слух. — А вот иголки, в самый раз, под ногти загонять будем. А ты, куда это собрался? — Колыванов схватил опять поплывшего чинушу за ворот френча, при этом, энергично встряхнув того и не дав опять провалиться в обморок. То, что при этом он слегка придушил коменданта, пошло только на пользу делу, — Кто разрешил? А-а-а? — и добавил, притянув лицо коменданта к своему зверского выражения лицу. — Ах ты, контра!
— Это не я, не я, — заверещал, срываясь на сип, чиновник. Из его глаз покатились слезы. — Не я-я-я!
— А кто? — ледяным тоном спросил вдруг Железный Феликс. Комендант почувствовал, как дрожь пробежала по всему телу, повеяло холодом. Он задергался, но Дзержинский смотрел него, не отрывая глаз.
— Кто? — повторил он вопрос.
— Я все расскажу. Все что знаю, — заторопился комендант станции и начал рассказывать.
Оказалось, что в городе действительно существует глубоко законспирированная офицерская организация, которая готовит контрреволюционное восстание. Выяснилось также, что связь между заговорщиками и наступающими частями Колчака действительно существует и координирует ее комендант станции Пермь-Два. Кроме него и телеграфиста своей станции, который по ночам иногда отправлял или принимал шифрограммы, наваливший в штаны чиновник, не мог назвать никаких фамилий или адресов, где собирались мятежные военспецы.
— Они меня заставили. Я не хотел. Они сказали, что убьют и меня и всю мою семью, — рыдал теперь уже бывший чиновник.
Дзержинский знаком подозвал одного их сопровождавших его чекистов и, подумав, начал отдавать приказания.
— Вот что сделайте. Срочно найдите в городе семью этого идиота и привезите сюда. Очень спокойно и аккуратно. Также необходимо немедленно найти в городе семью коменданта станции Пермь-Два, но еще более аккуратно и тихо. Их необходимо доставить на станцию Пермь-Два, но после того как я туда приеду. Также приготовьте расстрельную команду и раздайте людям кроме боевых, еще и холостые патроны. Кроме этого необходимо очень аккуратно, например, под предлогом болезни кого-то из телеграфистов, вызвать сюда указанного телеграфиста и доставить его в местный отдел ВЧК. Пускай этот предатель, — Железный Феликс кивнул в сторону чинуши. — Напишет записку, отправьте с ней нашего сотрудника под видом нарочного Предреввоенсовета. Якобы тому нужен телеграфист на пару дней. Главное — все должно быть тихо. Нам нельзя вспугнуть врагов. Выполняйте.
Отдав распоряжения, Феликс Эдмундович повернулся к Колыванову, — Поехали, Демьян, здесь справятся и без нас.
Они направились к выходу.
На станции Пермь-Два все прошло несколько сложнее.
Комендантом был бывший офицер, немолодой, но видимо знатный рубака в прошлом. Поначалу диалога с ним не получалось. Чиновник был спокоен. Он не реагировал ни на обвинения, ни на внешность Колыванова, который стоял рядом и перебирал медицинские инструменты. На Дзержинского же смотрел с плохо скрываемым презрением. Бывший офицер уперся и заявил, что он ничего не знает, и будет жаловаться в Москву, причем Ленину лично. И вообще ничего не скажет, даже если его после этого расстреляют. В это время на станцию привезли его жену, двоих его детей и престарелых родителей.
— Ну что же, тогда прошу всех на улицу. Идемте, — сказал председатель ВЧК и тихо сказал несколько слов чекисту, сообщившему о доставке родственников.
Выйдя на улицу через запасной выход, комендант, которого сопровождали двое чекистов и Дзержинский, оказались возле какого-то хозяйственного строения станции, возле стены которого поставили привезенных людей.
Дзержинский хмуро посмотрел на коменданта станции.
— Вы должны понимать, что в случае Вашего отказа рассказать нам о заговоре, я отдам приказ о расстреле Вашей семьи.
Однако закусивший удила офицер, лишь еще больше побледнел и промолчал. Феликс Эдмундович окинул его тяжелым взглядом.
— Ну что же, если Вы, сударь, не только не думаете о людях, которые обязательно погибнут от Вашего предательства, но и не жалеете ни себя, ни детей своих, ни родителей, тогда и я не вижу никакого смысла их жалеть.
Дзержинский повернулся к ожидавшему команды чекисту и произнес одно слово.
— Расстрелять.
Сразу после этого, повинуясь знаку Колыванова, перед стоящими у стены людьми выстроилась расстрельная команда из шести человек. Они подняли револьверы и, по знаку Демьяна, открыли огонь по стоящим у стены людям. С комендантом случилась истерика. Самое же странное было в том, что из стоящих у стены, спиной к расстрельной команде, людей упал только один — старик-отец коменданта. К нему сразу бросилось несколько чекистов, и начали приводить в чувство.
В это время комендант бесновался и брызгал слюной, его держали четверо чекистов, еще двое находились рядом на всякий случай. Слова, которые бывший офицер использовал, сделали бы честь загулявшему драгунскому эскадрону.
Дзержинский приказал окатить водой чиновника для успокоения и отвести того в кабинет, потом повернулся к Колыванову.
— Демьян, старик, скорее всего, умер. Наверное, сердце не выдержало. Позови доктора, пусть осмотрит и распорядись отвести остальных в теплое помещение. Они еще пригодятся.
Демьян пошел выполнять указание, а Железный Феликс отправился обратно в кабинет, где недавно начинался разговор.
Мокрый комендант уже перестал орать и грозить чекистам всеми карами небесными. Он, связанный, сидел на стуле, опустив голову, и видимо пребывал в состоянии некоторой апатии. Когда Дзержинский вошел комендант поднял на него полные муки, глаза.
Феликс Эдмундович прошелся несколько раз перед, сидящим на стуле, заговорщиком, а потом остановился.
— Мои люди стреляли холостыми патронами. Ваш отец умер, скорее всего, от разрыва сердца и боюсь, доктор уже ему не поможет. Если Вы мне сейчас же не расскажете все, что знаете о заговоре, я прикажу зарядить один из револьверов боевыми патронами и повторить казнь. Потом еще раз и столько раз сколько понадобится. Мне необходима информация о заговоре и о том, как Вы используете телеграф для передачи сообщений колчаковцам, и я эту информацию получу, даже если мне лично придется разрезать Вас на маленькие кусочки, и Вас и Ваших родственников.
Председатель ВЧК в упор посмотрел на офицера. Тот, молча, ждал продолжения и в его глазах плескался ужас.
Феликс Эдмундович продолжил, — Я не буду обещать Вам жизнь. Говорю Вам честно и прямо. Вас расстреляют. Но. Я даю Вам слово, что, в случае Вашей помощи в уничтожении заговорщиков, Ваши родственники останутся, не только живы, но и на свободе. Решать Вам. Либо Вы говорите, либо я прикажу повторить расстрел. Решайте, у меня нет времени, у Вас — еще меньше.
Комендант немного подумал, — У меня есть одной условие, — обратился он к Дзержинскому.
— Слушаю Вас, — немедленно ответил тот.
Комендант еще немного подумал.
— Я хотел бы, чтобы Вы помогли моей семье выехать за границу. У меня есть кое-какие сбережения, немного, но на первое время им хватит, чтобы не умереть с голода.
— Вы же понимаете, что даже в случае моего обещания, у Вас нет никаких гарантий? — в ответ спросил Феликс Эдмундович.
— Понимаю. Поэтому не прошу Вашего обещания. Мне будет достаточно, если Вы дадите мне слово. Тогда невыполнение ляжет на Вас тяжким грехом.
Председатель ВЧК смотрел на этого человека и думал о том, что происходящее сейчас мало отличается от методов, которые применяли некоторые жандармы.
В этом Дзержинский, прошедший ссылки, сидевший в тюрьмах, бежавший с каторги, где он оставил свое здоровье, много лет бывший нелегалом, разбирался очень хорошо. Слишком хорошо.
Феликс Эдмундович подумал, что, дав слово этому человеку и не выполнив его, он ничем не будет отличаться от тех, кто сажал и ссылал его самого, от тех, кто засылал провокаторов и убивал его товарищей. Еще он подумал, что если все действительно так и будет, то все смерти и жертвы все мучения и вообще вся Революция, всё было зря. И вот этого он не мог допустить.
— Я даю Вам слово, что Ваша семья беспрепятственно покинет страну и возьмет с собой Ваши сбережения. Также я обещаю, что лично помогу им в этом, — наконец сказал Феликс Эдмундович.
Комендант пристально посмотрел на него. Немного помолчав, и видимо, собравшись с мыслями, он заговорил.
Стенографист начал запись.
Оказалось, что основную роль в заговоре играет командир первого Советского полка Бармин — бывший кадровый офицер, кавалер ордена Святого Георгия четвертой степени. Именно он и был руководителем глубоко законспирированной пермской офицерской организации.
Так же активистами мятежа были начальник штаба полка штабс-капитан Горбунов, полковой адъютант прапорщик Одинцов и командир гренадерской роты поручик Горбунов. Кроме того, в число главных идеологов и организаторов заговора входил и сам комендант станции Пермь — Два.
Кроме того, комендант рассказал и о других участниках заговора. Получалось, что в подготовке мятежа участвуют практически все военспецы, а именно:
руководитель оборонительных сооружений инженер Банин и все его сотрудники; путейский инженер Адриановский и весь штат специалистов Округа путей сообщения; заведующий отделом военных сообщений Сухорский и его сотрудники; заведующий Мобилизационным отделом Окрвоенкомиссариата Букин и его специалисты; командир караульного батальона Уфимцев и начальник отдела особых формирований Эскин; командир Инженерного батальона со своим помощником, комендант станции Пермь — Один, весь учётный отдел Управления снабжения армии и половина членов Центраколлегии.
Все эти специалисты готовились перейти на сторону белогвардейцев.
Дзержинский представил себе масштаб заговора и мысленно вздрогнул. Катастрофа, которая могла постигнуть красных при сдаче Перми, была бы действительно велика. В Перми были сосредоточены огромные запасы сырья, продовольствия и снаряжения, необходимые для всего Восточного фронта. Пермь была не только крупным железнодорожным узлом, но и важнейшим после Казани речным портом на Каме, отсюда по рекам удобно было транспортировать военное снаряжение и войска вдоль всего Западного склона Урала.
Потеря этого города очень дорого обошлась бы молодой Республике.
Еще Феликс Эдмундович подумал о том, что Троцкий оказался, не просто прав, это выглядело как некое предвидение. И то, что он так быстро отреагировал на обстановку, оставил в стороне свои амбиции и вызвал на помощь Сталина и Дзержинского, говорило о том, что Лев Давидович перешел на другой, более высокий уровень понимания ситуации и личной организации. На этом уровне личные амбиции и цели уступают место необходимому для государства и людей в нем живущих, что и становится главной целью, которой и подчиняется все личное. Троцкий явно совершил принципиально качественный скачок. Такое поведение характерно для лидеров мирового масштаба.
Дзержинский даже покачал головой.
«Кто бы мог подумать? Лев очень вырос», — сказал он себе.
Комендант уже закончил свое повествование и молча, сидел на стуле.
Феликс Эдмундович приказал его развязать и найти сухую одежду.
После чего, подумав, раздал чекистам и вызванным армейским командирам необходимые указания. Получив распоряжения, все отправились их выполнять. В это время комендант переоделся, и Дзержинский предложил ему сесть возле стола. Сам он присел рядом и попросил рассказать ему подробности передачи телеграфных сообщений белогвардейцам и их получения.
Детали были несложными, как и вся система передачи информации.
Сообщения из Перми в штатном режиме передавались по телеграфу только ночью, один раз в три дня с телеграфа станции Пермь-Два. К этому были привлечены три телеграфиста, рабочие графики которых были составлены так, чтобы один из них все время дежурил в нужное время. На случай крайней необходимости, к делу был привлечен один из телеграфистов со станции Пермь-Один, телеграф которой был резервным. Передававшиеся сообщения содержали информацию об общей обстановке в городе, настроениях жителей и солдат, состоянии частей и их боеготовности. Сообщения передавались только во время дежурств верных телеграфистов. Ответы были редкими, но всегда приходили по нечетным числам месяца, в половине третьего ночи.
Таким образом, схема была следующая. Получив телеграмму, в которой содержалось зашифрованное послание, на имя коменданта или его жены, якобы от тестя, телеграфист передавал ее доверенному посыльному, который немедленно отправлялся к коменданту домой.
Сама же телеграфная лента немедленно уничтожалась, а послание регистрировалось как частное. Получив депешу, комендант немедленно расшифровывал послание и, в случае необходимости, немедля ставил в известность Бармина, который уже принимал решения о дальнейших действиях. Он же собирал и привозил по мере поступления информацию для передачи белогвардейцам. Телеграммы попадали ко второму генерал-квартирмейстеру Генерального штаба Колчака генерал-майору Рябикову.
Дзержинский помнил этого человека. Павел Федорович был профессором академии Генерального штаба и апологетом разведывательной деятельности. В декабре 1917 под его руководством была разработана «Программа по изучению иностранных государств», согласно которой организации и ведению разведки подлежали не только бывшие противники по Великой войне, но и Великобритания, Франция, Италия, Швеция, Япония, Китай и САСШ. В этой связи был подготовлен проект реорганизации разведчасти. В апреле 1918 года Рябиков стал штатным преподавателем Военной академии Генерального штаба РККА, а в июле 1918 перешел на сторону белогвардейцев. Крупнейший специалист в области теоретических разработок по организации агентурной разведки в мирное и военное время — он был серьезнейшим противником. Они не были знакомы лично, но на лекции Павла Федоровича Феликс Эдмундович специально отправлял чекистов.
Узнав, кто является его противником, Дзержинский задумался о том, стоит ли вообще заниматься телеграфом, не будет ли это не просто сложной, а непосильной задачей. Но с другой стороны триумвират Сталин-Троцкий-Дзержинский уже замахнулся на невозможное и право первого удара, самого главного, выпала как раз на долю Дзержинского. Это было и большой честью, и громадной ответственностью. Подумав еще несколько минут и прокрутив несколько раз в голове все «за» и «против», Феликс Эдмундович обратился к коменданту.
— Как Вас по имени-отчеству? — спросил он.
— Соловьев Всеволод Андреевич, бывший штабс-капитан, — представился тот.
— Всеволод Андреевич, Вы понимаете, что после Вашего расстрела Ваша семья останется без кормильца, а в эмиграции их не только никто не ждет, они там вообще будут никому не нужны? У Вас дочь, которой тринадцать лет и сын, которому двенадцать, престарелая мать и никто из них не сможет заработать на кусок хлеба. Я очень сомневаюсь, что Ваша жена сможет, работая посудомойкой или уборщицей, прокормить четырех человек. Ведь у нее, после того как закончатся Ваши сбережения, останется только один путь. И путь этот на панель. Вы понимаете, на что Вы обрекли ее?
Комендант молчал, на него было жалко смотреть. Складывалось впечатление, что из него только что вынули некий стержень и этим самым выпустили весь воздух.
— Зачем Вы мне это говорите, Вы хотите унизить меня перед казнью? — наконец открыл рот бывший чиновник.
— Я хочу сказать, что Вы, господин штабс-капитан, нашли очень легкий путь решения Ваших личных проблем. Вы совершили поступок, и не так важно правильный он или нет. А теперь, когда пришла пора отвечать за сделанное, Вы собрались взойти на эшафот с высоко поднятой головой. При этом Вы убедили себя, что таким образом Вы спасаете свою семью. А Вы уверены, что это будет для них спасением? Вы не подумали, что обрекаете их на еще большие мучения? Подумать об этом Вам не пришло в голову, Всеволод Андреевич? — Дзержинский внимательно смотрел на офицера, а тот во время этого монолога все ниже и ниже опускал голову. — А теперь получается, что, вывезя Вашу семью за границу, что, несомненно, будет сделано, я тоже возьму на себя часть Вашей вины перед семьей. А в это время Вы, прекрасный специалист, будете бесполезно гнить в какой-нибудь яме. И это вместо того, чтобы решать множество проблем, которые прямо сейчас стоят перед Родиной, вместо того чтобы направить свои силы и умения ей в помощь в час, когда гибнет само государство. Вместо всего этого, Вы лишили будущего не только себя, но и своих близких. Своей никчемной смертью Вы лишаете этого права и свою страну, — после этих слов Соловьев вскинулся. — И не будем говорить о политике. Мы с Вами не в бане. Неужели я неправ, Всеволод Андреевич? Неужели Вы действительно считаете себя настолько бесполезным для России? Что же произошло с Вами, если Вам, русскому человеку, этот вопрос задаю я, поляк?
После этих слов Дзержинский встал и подошел к окну. Он некоторое время постоял возле него, глядя на привокзальную суету, потом обернулся к коменданту.
— У вас есть, что сказать мне, Всеволод Андреевич? Вы хотите помочь себе, своей семье, своей Родине? Я не предлагаю Вам предать, люди придут и уйдут. Я предлагаю Вам попытаться найти компромисс, право самому ответить за свои поступки, не перекладывая это на плечи Ваших близких. Я предлагаю Вам будущее.
— Вы сам Дьявол, товарищ Дзержинский. Что я должен буду делать? — подумав, задал вопрос Соловьев.
— У меня были слишком хорошие учителя, Всеволод Андреевич. Но не будем об этом. Я знаю, что Вы прекрасно знакомы с телеграфным делом. Я в этом разбираюсь плохо, но думаю, что в сообщениях, которые Вы тут отправляли и получали, есть некие секретные знаки, например набор букв или что-то еще, указывающее на подлинность. Вы ведь знаете все эти знаки?
— Это, правда и такие метки есть. Я знаю их все, — подумав, ответил бывший штабс-капитан Соловьев.
— А Вы, Всеволод Андреевич, уверены в этом? Сможете Вы передать в штаб Колчака телеграмму, причем так, чтобы там никто не догадался о том, что передают правдивое сообщение? Подумайте хорошо. Я не могу доверять этим людям, но могу дать Вам возможность помочь мне в очень важном деле.
Этот вопрос заставил надолго задуматься коменданта. Задумавшись, он поднялся со стула и направился к окну. В этот момент, стоявший за спиной у штабс-капитана Колыванов, посмотрел на Дзержинского, но тот сделал разрешающий жест рукой и чекист остался стоять на месте, не препятствуя передвижению Соловьева. Тот минут пять постоял у окна, потом вернулся и сел на свой стул и обратился к Феликсу Эдмундовичу.
— Я смогу помочь Вам. В чем будет состоять моя задача? Зачем Вам нужен именно я?
— Хорошо, что Вы так уверены в своих силах, Всеволод Андреевич. Ваша задача будет состоять в том, чтобы в назначенное время отправлять и получать телеграфные сообщения. Причем так, чтобы телеграфист на той стороне не усомнился в том, что за аппаратом те, кто ему передавал сообщения до этого. Точно сможете? — Дзержинский пронзительно посмотрел на бывшего штабс-капитана.
— Уверен, что смогу, господин Дзержинский, — ответил тот.
— Теперь о том, зачем нужны именно Вы. В том случае, если колчаковцы захотят прислать связного для координации действий, вполне логичным будет его встреча именно с Вами. Так как вся связь с заговорщиками осуществляется через Вас. Также в случае посылки в Пермь террористической группы белогвардейцев, для организации диверсий, они тоже придут к Вам. И Вы их обязательно встретите. Кроме того, колчаковцы могут прислать человека, чтобы он просто понаблюдал за Вами, посмотрел все ли в порядке и не арестованы ли Вы. Вы согласны оказать мне содействие в этом деле? Если согласны, то тогда давайте договоримся так. Ваша семья остается в заложниках, будем называть вещи своими именами. Они будут находиться дома, но под присмотром. Вы же, как и до этого момента, будете комендантом станции. Домой к Вам, скорее всего никто не придет, это слишком заметно. А вот сюда, где все время толпа людей, очень даже могут. В случае Вашего предательства, Вы сначала увидите, как расстреляют их, а только потом очередь дойдет и до Вас. Надеюсь это понятно?
Председатель ВЧК посмотрел на Соловьева и, дождавшись пока тот кивнет, продолжил.
— Хорошо. В случае если Вы действительно сможете продолжать держать связь с колчаковцами и передавать им сообщения, я обещаю, что по окончании этой операции Вы и Ваша семья беспрепятственно выедете за границу. Если Ваша помощь окажется действительно ценной, то тогда мы с Вами еще об этом поговорим. В противном случае, Вы знаете.
— Хорошо. Я согласен с Вашими условиями.
— Тогда знакомьтесь. Это Демьян Колыванов, он будет контролировать Вас, передавать Вам и получать у Вас телеграммы, по всем вопросам обращаться будете к нему. Сейчас Вы расскажите ему о содержании последних отправленных и полученных сообщений. Через несколько часов я заеду, и мы составим текст первой телеграммы, которую Вы отправите. Хорошенько подумайте, что Вам необходимо для работы и сообщите товарищу Колыванову.
— Демьян у тебя есть ко мне вопросы? — обратился к чекисту Феликс Эдмундович, тот ответил, что вопросов нет.
— Что же, тогда занимайтесь. У вас много работы, — с этими словами Дзержинский двинулся к выходу.
«Почему все-таки операция „Бантик“?» — уже в машине подумал он. Потом усмехнулся и сказал водителю.
— Поехали, Миша, — и добавил вполголоса. — Лиха беда, начало.

Глава 16

21 декабря 1918 года. 
Пермь. Штаб обороны. 
Феликс Эдмундович приехал к Сталину всего на несколько минут раньше командарма третьей армии Лашевича. Они успели перекинуться всего парой фраз, до того как прибыл Михаил Михайлович. Поздоровавшись, Иосиф Виссарионович предложил командарму Третьей армии начинать доклад. Лашевич подошел к карте Пермской губернии и, немного подумав, приступил к изложению обстановки.
Оперативная обстановка была следующей.
Подготовка обороны Перми текла своим чередом. Укреплялись позиции, пристреливались сектора обстрела и маскировались орудия. Проводилась разведка, которая также служила средством собрать воедино разбитые полки. В городе было развернуто несколько госпиталей, эвакуированы лишние паровозы и материальные запасы. Каждый день прибывали эшелоны с пополнением и боеприпасами. Выходило несколько газет, работали агитаторы.
С заговором военспецов было покончено тихо и в кратчайшие сроки. Кроме этого было уничтожено несколько групп противника, которые занимались диверсиями. Чекисты прошлись по городу и самой губернии, частым гребнем. Активно работала разведка и контрразведка Красной армии. Разбитые части отводились с фронта для переформирования и пополнения. Люди обогревались, получали новое оружие и обмундирование, а некоторые части и новых командиров.
Троцкий опять оказался прав.
В операции по взятию Перми, начавшейся в ноябре 1918 года, участвовали части Сибирской армии под командованием Иванова-Ринова. На острие главного удара действовала Екатеринбургская группа Гайды, ранее командовавшего второй Чехословацкой пехотной дивизией.
— Основные силы белогвардейцев на направлении главного удара составляют, — Лашевич, иллюстрируя на карте свои слова, начал докладывать обстановку. — Первый Среднесибирский корпус, в который входят Первая и Вторая Сибирские стрелковые дивизии, Четвертая Степная Сибирская стрелковая дивизия, Седьмая Уральская дивизия горных стрелков, Вторая Чехословацкая пехотная дивизия, Пятнадцатая Воткинская дивизия, Третья Иркутская Сибирская стрелковая дивизия и приданные части.
Им противостоят части Третьей армии, в состав которой входят:
Двадцать девятая, Тридцатая и Пятая Уральская стрелковые дивизии, Особая бригада и приданные части.
Правый фланг прикрывают соединения Второй армии, против которой отвлекающие действия совершала Пермская группа белогвардейцев под командованием Войцеховского.
В настоящее время колчаковцы сумели обеспечить решающее превосходство в силах на направлении главного удара.
Главное наступление на Пермь белогвардейцы начали 28 ноября 1918 года, когда Екатеринбургская группа перешла в наступление в районе Кушвы. Вся мощь удара была сконцентрирована против Двадцать девятой стрелковой дивизии под командованием Васильева и Особой бригады.
Против Двадцать девятой стрелковой дивизии в настоящее время действуют:
Отряд Сибирских правительственных войск и Четвертая Степная Сибирская стрелковая дивизия под общим командованием Вержбицкого.
Против Особой бригады и других частей Красной армии — Первый Среднесибирский пехотный корпус генерала Пепеляева.
В стык между Особой бригадой под командованием Зомберга и Тридцатой стрелковой дивизией под командование Блюхера вклинились Седьмая Уральская дивизия горных стрелков и Вторая Чехословацкая пехотная дивизия.
Отвлекающие силы, действующие против Пятой Уральской стрелковой дивизии и левого фланга Второй армии, включают в себя:
Третью Иркутскую Сибирскую стрелковую дивизию, Златоустовско-Красноуфимские партизанские отряды и Пятнадцатую Воткинскую дивизию.
Направление главного удара — вдоль железной дороги Екатеринбург-Чусовая-Пермь.
В ночь на 13 декабря белые, сосредоточив большие силы, заняли станцию Калино. Двадцать девятая стрелковая дивизия отошла на юго-запад к станции Селянка.
В настоящее время колчаковцы развивают наступление на Селянку, вдоль железной дороги.
Михаил Михайлович закончил доклад и замолчал в ожидании вопросов.
Сталин и Дзержинский внимательно выслушали командарма, и после завершения доклада к Лашевичу обратился Иосиф Виссарионович.
— Товарищ Лашевич, я хочу чтобы Вы знали всю обстановку на фронте наступления частей Колчака. Обратите внимание на вот эту карту.
Сталин начал разворачивать на столе еще одну карту района боевых действий. Михаил Михайлович подошел к столу. Развернув карту, Иосиф Виссарионович продолжил.
— В настоящее время, на правом фланге продолжается ожесточенная борьба и в окрестностях главной железной дороги Пермь-Екатеринбург и на Гороблагодатском тракте, где обороняются Шестая бригада и приданные ей части Тридцатой стрелковой дивизии. Борьба идет с переменным успехом. Однако успехи первой декады декабря позволили колчаковцам высвободить значительные силы для атаки Кунгура.
13 декабря колчаковцы, подтянув части Седьмой Уральской дивизии горных стрелков, возобновили наступление частей Первого Среднесибирского корпуса севернее железной дороги Екатеринбург — Кунгур из района Верхних Исад.
Со стороны станций Кордон и Шумково наступают части Второй Чехословацкой пехотной дивизии. Таким образом, колчаковцы в настоящий момент имеют целью создать сплошной фронт по линии Лысьва — Кунгур, — закончил Иосиф Виссарионович.
После этих слов Михаил Михайлович подошел к графину и налил себе воды. Выпив половину стакана, он посмотрел на Сталина и Дзержинского.
— Если им это удастся, то положение станет критическим. Откуда у Вас, Иосиф Виссарионович, эта карта и данные?
— Эта карта, Михаил Михайлович, составлена по оперативным сводкам, полученным от товарища Троцкого. Эти данные вызывают у Вас, товарищ командарм, какие-то сомнения?
Лашевич некоторое время внимательно рассматривал разложенную на столе карту. На ней были достаточно подробно нанесены группировка и направления ударов частей Колчака, как на настоящий момент, так и предполагаемые. Там же были указаны номера и наименования частей. Наконец он выпрямился.
— Очень похоже на действительное положение, товарищ Сталин. У меня нет никаких мотивов не доверять данным, полученным от товарища Троцкого.
— Хорошо. Берите карту, Михаил Михайлович. Ее составил товарищ Шапошников. Если у вас будут какие-то вопросы, то обращайтесь к нему.
— Понял, товарищ Сталин, — Лашевич сложил карту и отложил ее к своим бумагам.
— Товарищ Лашевич, что в настоящее время уже сделано для улучшения положения Третьей армии? — спросил Сталин.
— В настоящее время предприняты следующие шаги, — Лашевич отвечал четко, не задумываясь.
— Во-первых. Части и соединения постоянно получают боеспособные пополнения и достаточное количество боеприпасов. Доставлено зимнее обмундирование. Довольствие частей удовлетворительное. Солдаты сыты, одеты, обуты, вооружены. Число заболевших солдат резко снизилось.
Во-вторых. Благодаря работе в войсках комиссаров присланных Всероссийским бюро удалось довести состояние политико-воспитательной работы в Третьей армии до удовлетворительного уровня. Агитация частей доведена до должного уровня.
В-третьих. Благодаря усилиям ВЧК и товарища Дзержинского лично, в Третьей армии проведена чистка состава Армии, как командного, так и личного. Кроме того, в результате работы чекистов и за счет усиления работы партийных и советских органов в тылу Третьей армии уже не приходится воевать на два фронта: с колчаковцами и с населением в тылу, которое под руководством белогвардейских агентов взрывало железные дороги, поднимало восстания, чинило всякие препятствия. В результате чего бронепоезд, охранявший пути от подрывов, переброшен на фронт.
— Хорошо, Михаил Михайлович, какие результаты достигнуты в настоящий момент? — задал следующий вопрос Иосиф Виссарионович.
— Результаты есть, Иосиф Виссарионович. Ваше указание о постепенном, организованном отходе к Перми, с использованием контратак выполняется неукоснительно. 14 декабря, заранее сосредоточив свежие силы в районе станции Селянка, Двадцать девятая дивизия провела контратаку, в результате которой белогвардейцы были выбиты со станции Калино. При этом, части Четвертой Степной Сибирской стрелковой дивизии понесли существенные потери, а Третий Барнаульский сибирский стрелковый полк, около полутора тысяч штыков был уничтожен полностью. На станции был захвачен бронепоезд, эшелон с боеприпасами, десять исправных 48-линейных гаубиц со снарядами, пятнадцать пулеметов «Максим» и другое имущество. После нескольких контратак превосходящих сил противника, части дивизии организованно отошли, обеспечив эвакуацию захваченного имущества.
— Прекрасно, товарищ командарм, Вы справляетесь с возложенной на вас задачей. Таким же образом и действуйте в дальнейшем. Нам необходимо, чтобы Седьмая Уральская дивизия была переброшена назад, на направление главного удара. Это позволит снизить давление колчаковцев на Кунгур. Оборона города налажена. Туда переброшены свежие части и проводятся инженерные работы по укреплению обороны. Наша главная задача, в настоящий момент — это планомерное, организованное отступление к Перми, до рубежа обороны, который готовится на реке Сылва. Колчаковцы должны быть уверены, что им удается достигнуть цели своего наступления. Для этого Вы должны заставить их перебросить на направление главного удара как можно больше сил. Если мы сейчас перейдем в контрнаступление, то завязнем в обороне белогвардейцев, а нам это не нужно. Нам нужно, чтобы они завязли в нашей обороне. Вы понимаете это, Михаил Михайлович? Дождавшись утвердительного ответа, Иосиф Виссарионович продолжил.
— В настоящее время силы примерно равны. У Колчака на всем фронте примерно сорок пять тысяч штыков и около пяти тысяч сабель. У нас примерно столько же. Но, в результате того, что на направлении главного удара белогвардейцам удалось сосредоточить основную массу кавалерийских частей и порядка двадцати тысяч солдат, а для обеспечения этого удара еще около десяти тысяч штыков, они смогли достичь подавляющего превосходства. Однако успех белым достался нелегко.
Их ударные части не менее обескровлены, чем наши, но сейчас время играет на нашей стороне. Как Вы, Михаил Михайлович, знаете, прибытие войск в Пермь идет полным ходом. Нам уже сейчас удалось сосредоточить на рубеже реки Сылвы двадцать тысяч солдат, которые строят оборонительные рубежи. Это не считая пополнений, которые получила Ваша армия. Темпы наступления колчаковцев уже снизились. Ваши действия этому только способствуют. Но, главная Ваша задача, товарищ командарм, впереди.
Ваша армия, своими действиями, должна заставить Колчака стянуть для взятия Перми все силы, которыми он сейчас свободно располагает. Вы должны принять на себя главный и очень сильный удар, обескровить белогвардейцев. Вы должны действовать контратаками. Необходимо уничтожать их тылы, вновь сформированные части, прибывшие на фронт, захватывать или уничтожать имущество, но главное выбить их живую силу. Вот тогда, накопив силы и обескровив Колчака, мы и перейдем в наступление.
Отдать Пермь, мы с Вами не имеем права. Ни при каких обстоятельствах. Считайте это Приказом, товарищ командующий Третьей армией, — Сталин внимательно посмотрел на командарма.
— Я все понял, товарищ Чрезвычайный уполномоченный. Разрешите выполнять?
Иосиф Виссарионович повернулся к Дзержинскому.
— Товарищ Председатель ВЧК, у Вас есть вопросы к товарищу Лашевичу?
— Всего один, — сказал Феликс Эдмундович и обратился к командарму. — Товарищ Лашевич, чекисты могут Вам еще чем-то помочь?
Лашевич немного подумал.
— Только в одном. Усилить контрразведывательную работу в Перми и в армии. Недопустить восстаний, мятежей и диверсий или свести их к минимуму.
— Хорошо, Михаил Михайлович, Вы правильно все понимаете. ЧК этим сейчас и занимается. Вам же необходимо будет каждый день сообщать товарищу Сталину обо всех передвижениях наших частей и четко выполнять его указания. Это приказ. Вы поняли?
— Понятно, Феликс Эдмундович.
Дзержинский подумал немного, потом посмотрел на Сталина, тот в этот момент прикуривал, но, заметив взгляд главного чекиста, кивнул.
— Михаил Михайлович, присядьте, — Железный Феликс дождался, пока командарм опустится на стул. — Мы с товарищем Сталиным посовещались и пришли к выводу, что есть необходимость посвятить Вас в некоторые вопросы. В наших руках есть возможность передавать в штаб Колчака оперативную информацию о наших частях. Для чего спросите Вы? Отвечу. Для того чтобы периодически давать им правдивую информацию о положении наших частей. Они будут наносить туда удары. Вы, товарищ Лашевич, будете восстанавливать конницей и резервами участки прорыва. Вы будете отступать, а потом возвращать утерянные позиции контрударами. Вы должны будете создать видимость того, что наши части несут большие потери. Этот момент очень важен, Михаил Михайлович. Колчак до последнего момента должен видеть возможность взять Пермь, верить в это. Мы должны вынудить его сосредоточить для взятия города все силы. Это сложная задача, но я верю, что Вы, с помощью Иосифа Виссарионовича, справитесь. Вы среди тех немногих, кто знает об этой операции и о действительном положении вещей. Это очень большая ответственность. Предупреждать о последствиях я Вас не буду. Сами все знаете.
Вы поняли замысел, Михаил Михайлович? Поняли, что и как нужно делать? Если у Вас есть вопросы, задавайте их сейчас.
Лашевич несколько минут помолчал. Задал несколько уточняющих вопросов, после чего сообщил, что он все понял и вопросов более не имеет.
— Тогда Вы можете быть свободны, Михаил Михайлович. Выполняйте приказания. Если у Вас возникнут вопросы по линии ВЧК, обращайтесь ко мне лично. У меня все, — Дзержинский посмотрел на Сталина. Тот кивнул.
— У меня тоже. Вы можете быть свободны, товарищ Лашевич.
После того как командарм вышел, Сталин повернулся к Дзержинскому.
— Что за расследование по Оренбургу и губернии проводили твои чекисты. Результаты есть?
Феликс немного подумал, прежде чем отвечать.
— Коба, у меня пока еще нет официального отчета из Оренбурга, получу его на днях, но уже сейчас могу тебе сказать следующее. Мы там ошиблись. Я тебе уже говорил об этом. Изначально никто не пытался наладить с оренбургскими казаками хоть какое-то взаимодействие. Все акции по продразверстке проводились только силой оружия. Были полностью уничтожены два десятка станиц. С самого начала никто не делал различий между богатыми казаками, середняками и беднотой. Широко использовалась как практика взятия заложников, так и расстрелы. Кроме того, 23 марта было убито несколько сотен казаков в самом Оренбурге, причем только за то, что они казаки. Фактически можно сказать, что по отношению к казакам Оренбургской губернии, использовался с самого начала только террор. Причем в самой жесткой форме.
Это и привело к возникновению Оренбургской армии под началом Дутова.
Инициатором расследования был Лев. Ты понимаешь, что такие результаты могут ударить по тебе как по Наркому национальностей? Может все это означать, что Лев Давидович ведет против тебя какую-то сложную, многоходовую комбинацию?
Тут уже задумался Сталин. Он встал и начал расхаживать вдоль стола, курительную трубку он при этом крутил в руках.
— Коба, давай уже закуривай, — не выдержал Феликс Эдмундович. Иосиф Виссарионович закурил.
— Не думаю, Яцек. Не похоже, что Лев под меня копает. Он уже мне сообщил все, что ты мне сейчас рассказал, в общих чертах, а о результатах нашей проверки ты знаешь. Я бы сказал, что он сообщил мне даже больше, — Сталин подошел к сейфу, открыл его и достал из папки депешу Троцкого.
— Ознакомься, Феликс. Мне кажется, что дело совершенно не в Троцком. Он-то как раз на нашей стороне. А вот некоторые моменты меня действительно очень смущают. Прочитай сам, — с этими словами он передал депешу председателю ВЧК. Дзержинский взял в руки шифрограмму и начал внимательно ее читать. Во время чтения он несколько раз удивленно хмыкал, покачивал головой и, прочитав, поднял глаза на Сталина, который спросил.
— Что скажешь, Яцек?
Феликс Эдмундович промолчал и начал перечитывать документ снова. Иосиф Виссарионович отошел к окну и молча, курил, глядя на улицу. Так продолжалось минут десять. Наконец Дзержинский отложил уже несколько раз прочитанную шифрограмму. Он встал и, подойдя к окну, встал рядом со Сталиным. Немного помолчал.
— Коба, ты понимаешь, что это может означать?
Они, молча, стояли еще несколько минут. Потом Сталин задал вопрос.
— Феликс, как ты считаешь, это может означать спланированную акцию, которая направлена на то, чтобы лишить нас ресурсов, хлеба, поссорить с крестьянством? — потом подумал и, как бы невзначай добавил. — В Оренбурге эту политику проводили через Ревкомы.
Дзержинский покосился на Наркома национальностей, после чего опять посмотрел в окно.
На улице кружился и падал снег. Во дворе штаба механик копался в моторе автомобиля Сталина. В углу, слева, стояла полевая кухня, возле которой стояла очередь солдат с котелками и там же выдавали хлеб. Внимание Феликса Эдмундовича привлекли двое.
Возле кухни разгорался спор между солдатом, который, судя по бороде и основательности всего своего облика, был из крестьян, и казаком. Эти двое не поделили буханку хлеба. Спор становился все жарче и к спорщикам уже начали подтягиваться их товарищи и окружать зеваки. Наконец, видимо не сдержавшись, казак залепил солдату оплеуху. Тот ответил. Спорщики начали мутузить друг друга.
Сталин тоже смотрел на происходящее.
— Посмотри, Феликс, на эту драку, нас ждет именно вот это. Если их сейчас не остановить, они поубивают друг друга. А ведь они не одни, у них есть товарищи, которые их поддержат. Разве не так?
Разгоревшийся конфликт уладили ждавшие Дзержинского чекисты, которые как раз в это время, вышли на улицу покурить. Один из них выстрелил в воздух, а другой бросился растаскивать спорщиков. Через пару минут конфликт был улажен. Спорщики разошлись. Толпа еще пару минут обсуждала происшествие, а потом быстро рассосалась.
Дзержинский, который, не отвлекаясь, наблюдал все происходившее с начала и до конца, произнес.
— Ты знаешь, Иосиф, а ведь все так и есть. Они передерутся и без нас. Только масштаб будет не такой. В этом конкретном случае мы еще смогли их развести в разные стороны, — он помолчал. — А ты представь, что будет, если мы продолжим так же как в Оренбурге? Кто и как остановит это. Сегодня чекисты стреляли в воздух, а завтра крестьян и казаков пулеметами расстреливать будем? Справимся?
Сталин ответил не задумываясь.
— Нет, без бойни не справимся, Феликс. А бойня будет. Большая и очень кровавая. Кому это нужно? Нам? Партии? Ленину?
Дзержинский усмехнулся.
— Ты знаешь, Иосиф, единственное, в чем я точно уверен, это в том, что Троцкому это не нужно вообще. У него с казаками и так проблемы. Именно ему как раз не нужно такой бойни, какую в Оренбурге устроили Ревкомы. Ему казаки в армию нужны.
— А кому нужно это, Яцек? Кому нужен террор в стране, кроме ее врагов?
После этих слов Сталин опять замолчал. Дзержинский повернулся к нему и, глядя в глаза, прямо спросил.
— Коба, ты тоже считаешь, что это нужно товарищу «Андрею»?
— Да, — взгляд Сталина был не менее прямым. — Я тоже так считаю. И уверен, что Лев думает так же. Иначе он никогда бы не высказался в своем послании столь прямо. Ведь он практически назвал товарища «Андрея» виновником происходящего. Лев очень нам доверяет, если позволяет себе делиться с нами такими мыслями. Особенно такими. Ты знаешь, что один брат у «Андрея» — бывший американский банкир, а другой — офицер Антанты? И самое интересное, что это мы его натолкнули на эту мысль, точнее твой Наум Эйтингон. Таким образом, Льва даже нельзя назвать инициатор этой идеи.
— Ты думаешь в эту сторону? Почему? — Дзержинский вернулся за стол, сел и приготовился слушать. — Рассказывай, Иосиф. Ты ведь уже сделал какие-то выводы. Так что слушаю тебя, дорогой.
Иосиф Виссарионович вздохнул и, достав чистый лист бумаги, написал на нем семь вопросов, которые до этого задал себе, после чего положил рядом шифрограмму Троцкого и еще раз, теперь уже вслух, изложил свои мысли по поводу Красного террора, Каплан, эскалации Гражданской войны, убийства царской семьи, казачества. Закончил он мыслями о самоуправстве Свердлова и про то, к чему все это ведет.
— Теперь посмотри на вопросы Троцкого, Феликс. Эти вопросы те же, что задаю и я. Конечно, другими словами и по-другому расставлены акценты. Но это и правильно. Разница только в том, что Лев задает эти вопросы с чисто практической точки зрения. Ему мешают казаки. Он против решения этого вопроса военными методами, начал искать путь и натолкнулся на это все.
Решив, что Наркома национальностей это касается в первую очередь, Лев и написал вот это письмо. Кроме того, он знает, что здесь ты и что я обязательно тебя ознакомлю с его депешей. Может быть так, что мы не правы?
Сталин встал, прошелся по комнате несколько раз явно в сильном волнении, потом вернулся и сев, обратился к соратнику.
— Феликс, неужели мы, и я, и Лев, правы? Что же тогда делать? Как ты думаешь?
Феликс Эдмундович встал со стула и подошел к карте Пермской губернии, висящей на стене. Долго и очень внимательно изучал он изгибы Камы, думая о том, что жизнь — как эта река, такая же извилистая, местами глубокая, где-то мелкая. Где-то берега этой извилистой реки были в крови, а на каких-то участках берега будущей весной появятся цветы. Потом он поймал себя на мысли, что он думает совершенно не о том, о чем нужно и усмехнулся, поймав себя на мысли, что на Каму надо периодически посматривать. Думать помогает.
«Почему не о том? Как раз о том, о чем надо и думаю. Только тут уже не надо думать, выводы сделаны и выводы правильные. Пора делать», — подумал он про себя. Еще немного постоял у карты, а потом, повернувшись к Иосифу Виссарионовичу, сказал.
— Ты прав, Коба, и Лев тоже прав. Это я неправ. Проглядел, недодумал.
— Если бы только ты, Феликс. Я тоже недоглядел, да и Лев от ответственности не отказывается. Так и пишет, что мы виноваты и должны отвечать за наши поступки. Надо срочно принимать контрмеры и очень быстро, иначе эти «братья» нам устроят такое, чего за сто лет не разгребем. Ты согласен, Янек?
Сталин внимательно смотрел на Дзержинского. Сейчас все зависело от того, что скажет главный чекист страны Советов.
— Если мы виноваты, то нам и выправлять положение. И Вы оба правы в том, что Владимира Ильича не нужно ставить в известность. Партия сейчас не настолько сильна, чтобы справиться с ситуацией без Ленина. Ильич болен, он еще не оправился после ранения, такое известие может дорого нам обойтись. Мы сами все исправим. Что по этому поводу думает Лев?
— Думаю так. Я отправлю Льву шифрограмму, в которой попрошу его приехать сюда. Приедет, все и обсудим.
— Не так. Надо по-другому делать, — Феликс Эдмундович прервал Сталина, — Все слишком явно. Сделаем так. У меня на данный момент дел в Перми нет. Коба, ты пока и без меня справишься. До того момента, как нам надо будет устраивать ложный мятеж, я тебе не нужен. Вот я и поеду в Москву. Заодно и доложу Владимиру Ильичу о том, как мы тут справляемся. Передам ему твое письмо. А ты напиши об этом Льву, мы с ним по дороге где-нибудь встретимся. В Казани, например. Мне по дороге, а ему войска нужны. Давай в Казани. Там все и обсудим. Я передам ему твои слова, все при встрече и решим. Согласен?
— Хорошо, Феликс Эдмундович, я согласен. Ты понимаешь, что возникшую проблему надо решать радикальным путем? Иного выхода нет и надежда здесь только на тебя. Я слышал, что у товарища «Андрея» туберкулез в тяжелой форме, ты в курсе этого?
Железный Феликс понял, что именно сейчас надо принимать решение. Решение, которое может привести в могилу не только товарища «Андрея» или его самого, но главное, что это решение, так или иначе, отразится на всей партии. Он всегда думал только о Революции, о том, что нужно Партии и практически никогда о людях. О людях Дзержинский начал задумываться в Царицыне, во время совместной работы со Сталиным. Поработав с Иосифом, решавшим практические вопросы, чем он выгодно отличался от партийных крикунов и теоретиков, Феликс Эдмундович начал понимать, что все, ими затеянное и выполненное, сделано не только для Революции или для партии, но и для людей. Но главным было то, что все это делалось людьми.
Феликс Эдмундович в последнее время периодически задумывался о той грани, где заканчивается Революция и начинается бардак, разруха и напрасный террор. Сам еще этого не осознавая, Железный Феликс уже перешел на сторону «хозяйственников» и фактически ему оставался только один шаг, чтобы оторваться от партийных «болтунов-теоретиков».
Это шаг он и собирался сделать.
Выбора особого не было, ибо то, что делал Свердлов, а сомнений в том, что это именно так у Дзержинского не было, можно было назвать всего одним словом — контрреволюция. За это товарища «Андрея» следовало расстрелять, но для Ленина это было бы сильнейшим ударом. Он любил, уважал и очень доверял Свердлову, несмотря на все его недостатки.
Для Железного Феликса было важно одно — лишь бы ВЧК, ее приемы и подходы достигали главной цели — разложения и разгрома контрреволюции. И в данном случае был необходим переход от массовых ударов к тонким изысканиям в контрреволюционной среде и главное хирургически выверенная операция по удалению раковой опухоли.
Он не имел права беспокоить Ленина, а значит, надо было действовать самому для общего блага и Партии и Революции.
Сейчас надо было сделать выбор. Дзержинский усмехнулся. Он, было, подумал, что выбор уже сделан, а оказалось, что это совершенно не так. Именно сейчас надо было принять решение и потом следовать этому решению, во что бы то ни стало. Так или иначе, но назад пути уже не будет, невзирая на то, что он сейчас ответит Сталину.
— А ты прав, Коба, я тоже слышал о туберкулезе товарища «Андрея», но думал, что у него легкая, излечимая форма. А оказалось вот так. Тяжелая, смертельная болезнь. Как я такое мог пропустить? Даже не знаю, — Председатель ВЧК посмотрел на Наркома по делам национальностей и после небольшой паузы продолжил, — Необходимо о болезни сообщить Председателю Реввоенсовета, иначе для него это станет большим ударом. Обсудить заранее организацию похорон. Это непростой момент. Партия большевиков должна проводить с почестями товарища «сгоревшего» на работе. Вот в Казани это и обсудим. Ты не согласен со мной, Иосиф?
— Абсолютно согласен, дорогой ты мой, Феликс Эдмундович, абсолютно, — произнося эти слова, Сталин совсем по-ленински прищурился.

21 декабря 1918 года.
Депеша.
Все шифром.
Бугульма или по месту нахождения. Троцкому.

Получил твое послание по ситуации в Оренбурге и губернии.
С вопросами и выводами полностью согласен.
Обсудил положение с Дзержинским. Он считает так же.
Ты был прав, и беспокоить Владимира Ильича не нужно.
Феликс Эдмундович считает, что ошибки надо исправлять, и мы справимся своими силами.
Оборона Перми практически полностью налажена.
Рубеж обороны по реке Сылва заканчиваем.
Пополнение прибыло и еще прибывает.
Материальное снабжение налажено.
Красноармейцы одеты, обуты, сыты. Зимнее обмундирование во всех частях.
Кунгур укреплен достаточно.
Твое предложение опробовали у Селянки.
Получилось. Результат отличный.
Ввели в курс дела Лашевича. Считаем, что это необходимо.
На днях мне сообщили, что у товарища Андрея оказался туберкулез в тяжелой форме. Феликс Эдмундович сказал мне, что он тоже об этом слышал.
Большое несчастье.
Беспокоимся об его здоровье. Не думаю, что он долго протянет.
Может это просто слухи? Ты что-нибудь слышал об этом?
Дзержинский собирается ехать в Москву.
Предлагает тебе встретиться в Казани для обсуждения вопросов связанных с «Бантиком» и для того чтобы ты ознакомился с отчетом по обороне Перми, который он повезет Владимиру Ильичу и ЦК.
Кроме того, он считает, что хотя ты и договорился, но в настоящее время, во избежание возможных эксцессов, настала пора заняться Вяткой, как губернией, которая граничит с Пермской.
Как у тебя со временем? Сможешь быть в Казани? Когда?

Сталин. Пермь.
21 декабря 1918 года.
Депеша.
Все шифром.
Пермь. Сталину. Дзержинскому.

Получил ваше сообщение.
Результатами очень доволен.
По Лашевичу — согласен.
По Вятке — согласен.
Согласен встретиться в Казани.
Буду там проездом в Нижний Новгород 23–24 декабря.
Когда собирается Дзержинский?
Товарищ Андрей действительно очень болен.
Туберкулез. Стадия последняя, неизлечимая.
Действительно большое горе.

Троцкий. Бугульма.

Глава 17

24 декабря 1918 года. Казань. 
Уезжая из Бугульмы, я был спокоен.
Комфронта Каменев был введен в курс дела и то, что на руках у меня были разработанные Шапошниковым оперативные планы, а за плечами поддержка «двенадцати военных апостолов Революции», как про себя я начал их величать, оказалось очень кстати.
Сергей Сергеевич задал мне минимум вопросов и, переключившись с вопросами на Шапошникова, начал работать. В основном с ним обсудили технические вопросы о применении аэросаней, вооруженных пулеметами, необходимость как можно большего количества саней простых, предназначенных для увеличения мобильности пехотных частей и пулеметов и вопросы снабжения.
Все шло достаточно хорошо, и я отправился в Нижний Новгород через Казань. В Нижнем мне надо было проинспектировать вновь формируемые части и проверить работы по вводу в строй новых бронепоездов.
С Дзержинским встретились в здании казанской ЧК на Лядской улице. Я приехал прямо с вокзала во второй половине дня. Феликс Эдмундович прибыл в Казань утром.
Поздоровались, сдержано, но достаточно сердечно. Я отметил, что мои пермские этюды и встреча со Сталиным напрасно не прошли. Феликс Эдмундович демонстрировал неподдельное уважение, что не могло не радовать. После того, как нас оставили одних, Дзержинский открыл портфель и достал оттуда запечатанный пакет.
— Это для тебя, Лев. Здесь письмо Иосифа к тебе и копия отчета ЧК по Оренбургу и губернии. Ознакомься.
Я вскрыл пакет и достал оттуда письмо Сталина. Отчет доставать не стал. Я был в общих чертах знаком с выводами и поэтому сказал Феликсу Эдмундовичу, что ознакомлюсь с отчетом позже. После чего аккуратно вскрыл письмо и начал читать. Дзержинский не мешал. Я достаточно быстро просмотрел письмо, которое в основном содержало в себе отчет о проделанной в Перми работе. Все было верно, вдумчиво и достаточно грамотно сделано. Мне подумалось, что Иосиф прекрасно реализовал мои наработки. Скорее всего, сам я так бы не смог. Дочитав письмо, в самом конце которого была выражена тревога за здоровье товарища Андрея, я посмотрел на Дзержинского и немного подумав, произнес.
— Яцек, мне вчера сообщили, что товарищ Андрей совсем плох. Его смерть станет большой утратой. Как ты считаешь, не пора ли нам готовить похороны?
От такого вопроса в лоб, да еще и заданного теми же словами, которые использовались в разговоре со Сталиным, Дзержинский слегка оторопел. Увидев такую реакцию я решил добавить.
— Давай сразу решим этот вопрос. Иначе потом, обсуждая дела, мы можем позабыть о нем и вспомним только расставшись.
Феликс Эдмундович уважительно кивнул головой.
— Конечно. Ты прав, Лев. Начнем с него, как с второстепенного вопроса. Как ты все это видишь?
Я немного помедлил.
— Я вижу так. В ближайшие две-три недели, скорее всего все закончится. Форма тяжелая. Лечению не поддается. Похороны надо будет организовать очень торжественные, чтобы никто не смог сказать, что товарищи по партии относились плохо к покойному.
Дзержинский, задумавшись, пробарабанил пальцами по столу какой-то мотив,
— Лев Давидович, а ты уверен, что две-три недели? Не очень ты спешишь со своей оценкой? Или ты знаешь что-то, что придает тебе особую уверенность в твоих словах?
— Феликс, ты же помнишь вопрос по Брестскому миру? Помнишь, что я был против этого договора и почему?
— Конечно, помню. Такое забыть сложно.
— Так вот, Феликс Эдмундович, тогда ты тоже верил, что для Революции этот договор неприемлем. Он был подписан только потому, что мы тогда и другие товарищи воздержались при голосовании. Так произошло потому, что определяющим стало именно твое мнение, в том, что отставка Ленина будет для Партии и Революции катастрофой. Из-за этого нам пришлось решать этот вопрос с другой стороны и позже.
— Я все помню, Лев. Зачем ты мне об этом говоришь сейчас? — Дзержинский пронзительно посмотрел на меня. — Зачем?
— Я потому тебе говорю об этом, что сейчас ситуация намного хуже. Если Брестский мир был временной мерой и, хотя нам и не удалось разорвать этот договор после Мирбаха, то нам хотя бы помогли окончание войны и революция в Германии. Сейчас нам надеяться можно только на себя. Авторитет «Андрея» очень велик и если Иосиф прав в своих выводах, а я считаю, что он прав, то нас в скором времени ждет катастрофа и уничтожение. Надо срочно решать этот вопрос. Иначе мы постоянно будем натыкаться на последствия, например в виде восстаний тех же казаков. Ты же понимаешь, что это не идет на пользу Революции?
Дзержинский задумчиво смотрел на меня пару минут. Потом уважительно ответил.
— Согласен, Лев Давидович, с такими аргументами не поспоришь. Но почему именно казаки так тебя волнуют?
— Объясню. На данный момент все контрреволюционные элементы, во всяком случае, их подавляющее большинство, уже активно воюет против нас и в Оренбурге, и, особенно на Дону. Зачем нам уничтожать остальных? Это и люди, и хлеб. Смысла нет никакого.
А «Андрей» этот смысл видит. Вот и ответ на твой вопрос, Яцек.
Дзержинский раздумывал несколько минут, потом кивнул.
— Ты прав, Лев. Надо делать и быстро. Революция и партия только выиграют от этого.
— Феликс, у меня есть парочка хороших докторов. Они могли бы осмотреть больного и возможно оказать ему посильную помощь. Как ты считаешь, мне нужно их прислать к товарищу Андрею?
Железный Феликс невольно восхитился хваткой Предреввоенсовета. Такого прямого предложения он не ожидал. Немного подумал.
— Знаешь, Лев, твои «врачи» конечно хорошие, но после того как они «вылечили» того немца в июле, их не очень любят.
При этих словах я удивленно вскинул брови.
— Не может такого быть, Феликс Эдмундович. Как можно не любить и не ценить таких хороших специалистов?
— Объясню, Лев. Нечего было вылечивать немца. Мы тогда несколько перегнули. У нас немцев не любят, вот и врачей твоих за это и не любят. Я не говорил, что их не ценят. Но это будет явный перебор. Знаешь, Лев Давидович, у меня тоже есть несколько отличных докторов. Я думаю, что они справятся, поэтому нужды в присылке твоих специалистов нет. И потом эти твои «доктора» слишком прямо на нас укажут. Это лишнее.
— Тогда договорились, Феликс Эдмундович? — я встал и протянул руку Дзержинскому.
— Договорились, Лев Давидович, — в ответ, вставая, протянул мне руку Дзержинский.
— А что там про Вятку? Неужели начались какие-то волнения? — спросил я, когда мы сели.
— Не волнуйся, все там в порядке. Просто надо закрывать твои договора. Мало ли что может произойти, — усмехнулся в ответ Председатель ВЧК.
— Феликс, ты мне теперь Вятку будешь всю жизнь вспоминать?
Феликс Эдмундович рассмеялся, — Конечно. А как ты хотел?
Мы немного посмеялись, потом Дзержинский уже серьезно продолжил.
— Такое не всякий придумает. Сейчас положение в Перми выправилось и поэтому пора наводить порядок. Сигналы с мест говорят о большой контрреволюционной активности губернии.
— Спасибо, Яцек. Мне приятно, что и ты и Иосиф подумали об этом.
— Пожалуйста, Лев. Давай к делу. Что ты собираешься предпринять дальше?
— Сейчас думаю вот над чем. Ты помнишь, как мы в Казани потеряли золотой запас? — Дзержинский кивнул, и я продолжил. — Сейчас это золото из Уфы перевезли в Омск. Не могу тебе сказать, сколько его на данный момент. Колчак на него закупает оружие и снаряжение, но золота точно более пятисот тонн. Оно сейчас в омском отделении Госбанка. Этот вопрос надо решать. Мы и сами можем потратить это золото на пользу делу. Если мы просто разгромим Колчака в Перми и Екатеринбурге, то золотой запас просто перевезут во Владивосток, и мы его точно потеряем. Кроме того, они могут если не вывезти его, то просто поделить между собой, там и таких вооруженных авантюристов хватает. Могут и спрятать. Искать его в тайге можно хоть сто лет.
— Согласен с тобой, Лев Давидович. Но Омск далеко для войск, действующих на востоке. Даже в случае взятия Екатеринбурга Омское правительство будет иметь возможность вывезти золотой запас. Даже если они сразу передерутся, в том числе и за это золото. А нам до них очень далеко и мы просто не успеем. Посылать же малое количество людей — тоже не выход. Даже в случае, если мы сможем взять банк, то вывезти все не сможем, — Дзержинский задумался. — Надо с Кобой советоваться. Он у нас специалист по эксам.
— Ему я обязательно все сообщу. Уверен, что он посоветует что-то путное. К тебе, Феликс, у меня другие вопросы. По линии ЧК, хотя и связаны с Омском и золотом.
— Тогда слушаю тебя, Лев.
— Во-первых, я считаю, что до Омска мы сумеем добраться за приемлемое время — два-три дня, — при этих словах Дзержинский удивленно поднял брови, но промолчал. — Именно приемлемое. В случае если в городе начнется восстание, и мы поможем омским большевикам, выслав туда боевые группы для организации диверсий, то вероятность того, что золото не успеют вывезти, очень велика. А в течение двух-трех дней мы сумеем перебросить в Омск силы достаточные для экспроприации золота.
Лицо Феликса Эдмундовича после этих слов приняло выражение всемирного скепсиса.
— Я слушаю, Лев, продолжай, но ты меня не убедил.
— Хорошо, Феликс. На данный момент уже сделано следующее.
Во-первых, мне сообщили о готовящемся в Омске восстании. Я послал в Омский комитет партии сообщение, в котором просил не поднимать восстание преждевременно, так как в настоящее время в Омске пятнадцать-двадцать тысяч колчаковцев. С Омским комитетом установлена связь, и они смогут поднять восстание по сигналу.
Во-вторых. Части, которые сейчас формируются в городе, в случае успеха нашего замысла будут высланы Колчаку в помощь. В тот момент они уже поймут, что только так они смогут надеяться на приемлемое для них окончание кампании. Им будет настоятельно необходимо обеспечить доставку пополнений по ветке Курган — Екатеринбург. Мы же, по возможности, отправим из Челябинска по железной дороге в Омск десять-пятнадцать тысяч красноармейцев при нескольких бронепоездах. Таким образом, первая группа эшелонов, скажем, пять тысяч бойцов и пара бронепоездов через три дня ворвется в город, в котором будет организовано восстание. Несколько групп помогут в организации диверсий, как в городе, так и на железнодорожной ветке Омск — Новониколаевск. Сложностей много. Например, наши части могут встретиться на железной дороге с белогвардейцами. Кроме того, колчаковцы, поняв, что подкрепления Екатеринбургу не помогут, оставят эти части для обороны города. Но есть еще и такой момент. В Перми у нас есть Иосиф, который как раз и занимается тем, что выманивает на себя силы белогвардейцев. Если мы в какой-то момент сообщим, что город уже практически готов пасть и требуется только последний, но мощный удар, то вполне возможно, что Колчак вызовет эти войска из Омска раньше, чем мы нанесем главный удар. Вот тогда в Омске вполне возможно будет поднять восстание, а наши части теоретически смогут вовремя прибыть в город и золото еще не успеют вывезти.
Но в любом случае, мы, взяв Курган, запрем Колчака в Екатеринбурге и гарантированно добьем. Золото и Омск — это максимум, к которому надо стремиться. В настоящее время операция прорабатывается в деталях заместителем Главкома товарищем Самойло.
Как тебе план, Феликс?
— Вот это уже похоже на наметки реальности, — скептическое настроение покинуло Дзержинского, теперь он был задумчив. — Признаюсь, что когда ты начал про Омск и про золото я, про себя решил, что опять столкнулся с твоим прожектерством, что меня несколько огорчило. Однако сейчас я вижу, что план продуман. Хотя он и спорный и несет в себе множество проблем. Ты не можешь не понимать, что есть большая вероятность просто потерять все те силы, которые ты собираешься выделить на это мероприятие. Безвозвратно потерять.
Феликс Эдмундович поднялся со стула и начал прохаживаться вдоль стола, заложив руки за спину. Походив вот так некоторое время, он подошел к карте и принялся ее разглядывать.
— Давай попробуем посчитать твой план на карте, Лев Давидович, — он повернулся ко мне. — Иди сюда и захвати с собой курвиметр, пожалуйста. Итак, что мы тут имеем? Давай начнем из Омска.
Дзержинский, вооружившись курвиметром начал высчитывать расстояния. Сначала Омск — Екатеринбург, потом Омск — Челябинск, Омск — Кунгур, Кунгур — Челябинск, Челябинск — Екатеринбург. При этом каждый раз он подходил к столу и записывал полученный результат на бумаге. Наконец он закончил измерять расстояния. Несколько минут высчитывал версты, после чего, откинувшись на спинку стула, заявил.
— А ты прав, Лев. Действительно может получиться. Откуда у тебя мысли-то такие берутся, Лев Давидович?
Я, довольно напряженно ожидавший момента, когда Железный Феликс закончит заниматься арифметикой, улыбнулся.
— Таки оттуда, Феликс Эдмундович. Сами в голову приходят. И что же, мне их гнать?
Дзержинский рассмеялся.
— Ни в коем случае, Лев Давидович! Твоя голова уже на вес золота, а с такими идеями даже и не знаю. Наверное, на вес бриллиантов уже пойдет, — После этих слов он резко прекратил смех. — Вот теперь ты меня практически убедил. Как председатель ВЧК гарантирую тебе любую возможную помощь в этом деле. Это будет неоценимым вкладом в дело Революции. Как ты вообще видишь операцию с золотом?
— Думаю примерно так. ВЧК посылает несколько групп в Омск для совершения диверсий. Эти группы должны быть независимы от Омского комитета. Еще одну — две группы необходимо выслать в помощь омским товарищам, для лучшей координации действий. Одна — две группы необходимы на участке железной дороги Омск — Новониколаевск для срыва возможного подвоза подкреплений и вывоза золота из Омска. Две — три группы товарищей в Курган для диверсий на участке Курган — Екатеринбург. Теперь по самой ударной группе. Считаю, что минимально необходимо пять тысяч красноармейцев. Два-три бронепоезда. Думаю, что это количество достаточно как для прорыва в город, а при условии организации восстания и его удержания, так и для захвата и погрузки золота. Кроме того, в том случае, если войск у Колчака в городе будет мало, эти пять тысяч смогут прорваться к банку и организовать как изъятие ценностей, так и отход в сторону Кургана. Это возможно и без восстания в городе, но только при условии внезапности нападения.
Далее.
Костяк ударной группы — тысяча бойцов. Надежных и проверенных. Дело архисложное и деликатное даже. Думаю поставить во главе этой тысячи товарища Блюмкина. Он конечно не член нашей Партии, но товарищ проверенный. Если конечно не будет других предложений, Феликс Эдмундович. Набор именно этой группы очень важен, так как их задачей будет захват здания Госбанка и контроль над ценностями, а также их погрузка, транспортировка и охрана в случае отступления в Курган.
Прикрывать их будут остальные четыре тысячи, куда необходимо также набрать хороших и преданных Революции и партии бойцов. Всемерно усилить пулеметами, включая ручные пулеметы, например «Шоша» и, в качестве артиллерийского усиления, придать группе два-три бронепоезда и несколько орудий на платформах.
Вот примерно так я все это вижу, Яцек.
Дзержинский слушал очень внимательно.
— Хорошо, Лев. Все вроде продумано. А как ты собираешься быстро перевезти пять тысяч человек? Это же четыре-пять составов. А еще и орудия на платформах. Бронепоезда-то дойдут до Омска? Не сломаются по дороге? — Дзержинский внимательно смотрел на меня. Я вдруг понял, что если сейчас не смогу толково ответить, то диверсионные группы Феликс, конечно, пошлет и окажет всемерную помощь для блокирования Омска, Кургана и Новосибирска. Для разгрома Колчака. Набирать тысячу отборных людей для предложенного мероприятия он откажется, заявив, что это полная авантюра и заниматься он этим не станет. В чем он будет совершенно прав.
Дзержинский после некоторого раздумья сказал.
— Пять тысяч — это дивизия. Думаю, что это перебор. Лев, ты предлагаешь туда выслать армию. На мой взгляд, для того чтобы вывезти золото хватит и бригады, то есть тысячи две — две с половиной. Я думаю, что это реальнее. И каким же образом ты хочешь их быстро доставить?
Я немного подумал и решил, что пять тысяч штыков, то есть дивизия, действительно перебор. Скорее всего, мы не сможем наладить необходимый уровень взаимодействия и провалим всю операцию. Искоренить ошибку, если она допущена на стадии планирования, во время проведения операции будет невозможно.
— Феликс, скорее всего ты прав. Переиграем. Я думаю так.
Две тысячи четыреста человек — это шестьдесят вагонов, что составляет четыре эшелона. К ним нужно будет прицепить по два, можно три, паровоза серии С. Два спереди и один сзади на всякий случай. Расстояние в восемьсот верст от Челябинска до Омска они пройдут без дозаправки углем и водой. При скорости примерно семьдесят верст в час они пройдут это расстояние часов за пятнадцать — двадцать. Один паровоз у меня уже есть. Нужно найти еще семь паровозов серии «С» для переброски красноармейцев, привести их в идеальный порядок и найти на них семь паровозных бригад. В этом случае мы сможем быстро перебросить войска. Я наводил справки у железнодорожников, задавал вопросы по паровозам и подвижному составу. Считаю, что это возможно.
— А как быть с бронепоездами? Своим ходом они пойдут намного медленнее. Или к ним тоже цеплять паровозы? — уточнил Дзержинский.
— Они в любом случае пойдут медленнее, тридцать-тридцать пять верст в час — их потолок, однако для того чтобы они не выработали свой ресурс, их тоже потащат паровозы. Бронепоезда пойдут с эшелонами дивизии, которая должна занять Курган.
— А каким образом тогда ты собираешься усилить ударную группу? — Феликс Эдмундович уже увидел реальность предложенного плана, теперь его интересовали детали. Недаром есть поговорка, которая говорит, что дьявол в мелочах. Старый большевик — подпольщик товарищ Янек, прекрасно это понимал.
— Феликс, мы сделаем так. Нужно восемь паровозов. По два на два первых эшелона. Один спереди, другой сзади — это четыре штуки. Еще два паровоза на следующие два эшелона. Итого шесть штук. Перед всем этим собираюсь пустить паровоз с парой тяжелых бронедрезин. В середине, после первых двух эшелонов пойдет еще один паровоз. К нему цепляем еще две бронедрезины и три-четыре платформы с орудиями. Итого получается восемь паровозов, четыре эшелона по шестнадцать вагонов. Пятнадцать вагонов для красноармейцев и еще один для боеприпасов и довольствия. Впереди паровоз и две бронедрезины. Еще один в середине с двумя бронедрезинами, вагоном с боеприпасами и четырьмя платформами с восемью орудиями. Расстояние между эшелонами — полторы — две версты, иначе не успеют затормозить при необходимости. Кроме того, в каждом эшелоне прикажу установить полевые телефоны для связи бригады паровоза с последним вагоном. Это на случай торможения. В последнем вагоне будут дежурить кондукторы, которые, получив сообщение от паровозной бригады о торможении, будут подавать сигнал своими фонарями и дублировать его при необходимости красными ракетами, паровозной бригаде, идущего сзади эшелона. Поэтому в каждый эшелон необходимо добавить телефонистов и кондукторов. Телефонные провода проведем поверх вагонов.
Вот в таком составе я и планирую осуществить прорыв в Омск. Я уже отдал приказания по паровозам, паровозным бригадам, бронедрезинам и по приведению их в отличное состояние. Это все просчитал товарищ Шапошников. Одобряешь наш план, Феликс?
— С ракетами не будет перебор. Увидят — сообщат.
— Не будет. Представь, что тормозить придется при скривлении пути, а сигнальный фонарь в этом случае виден не будет.
— Хороший план, Лев. Одобряю. Давай договоримся так. Тысячу человек я тебе не дам, дам пятьсот, но проверенных. Остальных отберут чекисты. Назначать командиром Яшу Блюмкина не очень правильно, он хороший террорист и исполнитель. Его предлагаю назначить командиром группы, которая организует в Омске диверсии. Это прекрасный повод амнистировать его потом. Кроме того, он не член нашей Партии и люди ему доверять не будут, а это очень важно. Согласен?
Я немного подумал и согласился.
— Ты прав, Феликс. У тебя есть предложения по кандидатуре командира?
— Может быть Киров? Он сейчас в Астрахани. Ехал на Северный Кавказ с транспортом оружия и боеприпасов. Хотели его отправить из Астрахани морем, но в связи с тем, что Северный Кавказ уже захвачен белогвардейцами, ему пришлось остаться в городе.
— Феликс, Киров проверенный товарищ, но он никогда не занимался эксами. Я предлагаю направить его на нелегальную работу в Омск, для организации восстания и для взаимодействия с Омским комитетом партии. Товарищ Киров прекрасный нелегал и умеет организовывать подполье. Вот ему и надо поручить это ответственное задание. А вот командиром Особой бригады хорошо бы назначить товарища Камо. Или он все еще на Кавказе?
Дзержинский немного подумал.
— А ты прав, Лев. Тер-Петросян лучше всего подходит для командования. Владимир Ильич нас не упрекнет за это назначение, Камо — авторитетный большевик, и Иосиф будет согласен с такой кандидатурой. Камо уже выехал с Кавказа и скоро должен прибыть в Москву. Я проконтролирую и ускорю этот процесс. По кандидатуре Кирова у меня тоже нет никаких возражений. Полностью с тобой согласен. Кого собираешься назначить войсковым командиром?
— Товарища Фрунзе. Не возражаешь?
— Возражений нет. Старый большевик, проверенный товарищ. Если не ему, то кому доверить столь ответственное дело?
— Вот и хорошо, Феликс Эдмундович. Будем считать, что мы договорились по всем вопросам, если возникнет настоятельная необходимость, то детали уточним позже. После того, как товарищ Самойло предоставит готовый оперативный план действий этой группировки.
Мы еще некоторое время поговорили, обсудили некоторые детали, потом пообедали и распрощались. Мне еще нужно было проверить боеготовность некоторых частей в городе, выяснить возможности ремонта бронепоездов, бронедрезин и паровозов в казанском депо и мастерских, отдать множество указаний и ехать дальше в Нижний Новгород.
Распрощались мы дружески, пожелав друг другу скорейшей встречи в Екатеринбурге, а может быть и в Москве, что еще вернее.

Глава 18

24 декабря 1918 года. 15:30. 
Станция Чусовая. Штаб Сибирской добровольческой армии. 
Александр Васильевич Колчак приехал в Горнозаводск утром, около девяти. В штабе Сибирской армии его если и не ждали, то оказались готовы как к его посещению и к его вопросам, так и к смене командующего.
Совещание, на котором предыдущий командующий армией полковник Иванов-Ринов и его офицеры доложили о результатах наступления на Пермь, только что закончилось и теперь, Верховный Правитель России задумчиво рассматривал карту боевых действий.
В кабинете кроме него находились новый, назначенный только сегодня, командующий Сибирской армией генерал-майор Гайда, назначенный 21 декабря на должность начальник штаба генерал-майор Лебедев, второй генерал-квартирмейстер Генерального штаба генерал-майор Рябиков и полковник Иванов-Ринов, который с сегодняшнего дня был назначен помощником по военной части генерала Хорвата в Омск, остальных офицеров уже отпустили.
Верховный Правитель повернулся к Иванову-Ринову.
— Павел Павлович, я послушал и ваш доклад, и доклады офицеров армии. На первый взгляд выглядит все неплохо, но я хочу знать Ваше личное мнение об обстановке на фронте, противнике и перспективе занятия Перми. Генералу Гайде тоже полезно будет выслушать Ваше мнение, ему еще принимать у Вас армию. Соблаговолите, господин полковник.
Иванов-Ринов начал вставать со стула, однако Колчак не позволил ему этого.
— Не вставайте, господин полковник, это не доклад, а совещание.
— Хорошо, Александр Васильевич. Разрешите начать? — дождавшись утвердительного кивка Правителя, он начал докладывать. — В настоящий момент, по моему мнению, положение в целом складывается для нас очень выгодно. Мы постепенно продвигаемся по горнозаводской ветке в направлении на Пермь. Мы взяли станцию Селянка в ста километрах от Перми и уверенно продвигаемся в направлении станции Комарихинская. В последние несколько дней темп нашего наступления снизился, однако это имеет объективные причины. Например, недостаточное количество зимнего обмундирование, мороз, общую усталость частей, потери личного состава. Кроме того, красные в последнее время несколько изменили тактику боев. Теперь они предпочитают контратаковать наши силы мобильными частями конницы и подразделениями пехоты на санях. Также они начали устанавливать на сани пулеметы, что повышает мобильность их огня. Однако количество этих частей у них ограничено, так как они ни разу не попытались ввести в бой действительно крупные силы. В бой вводят не более шестисот сабель и пятисот штыков при поддержке пяти-шести пулеметов на санях. Эти контратаки иногда бывают достаточно болезненными. Например, после взятия нами станции Калино, красными была проведена контратака, в результате которой был уничтожен целый полк, захвачен эшелон с боеприпасами, бронепоезд и десять гаубиц. Большевики не только сумели достаточно долго удерживать станцию, но и смогли эвакуировать трофеи. Эта операция была их самым крупным успехом за всю кампанию. В остальном, они ограничиваются несколькими контратаками, которые на некоторое время выправляют их положение, но потом под натиском наших частей все равно отступают.
Иванов-Ринов замолчал, видимо что обдумывая. В это время генерал Лебедев обратился к Колчаку.
— Александр Васильевич, разрешите задать вопрос господину полковнику?
— Конечно, Дмитрий Антонович, задавайте, — Верховный Правитель обратился к офицерам.
— И вообще, господа офицеры, попрошу Вас без церемоний. Мы с Вами не на заседании в Уфимской Директории и не на приеме в мою честь.
Офицеры заулыбались. После переворота в Омске 18 ноября, в результате которого Колчак был объявлен Верховным правителем России, не прошло еще и двух месяцев и события были еще свежи в памяти каждого. Все почувствовали, что некоторая скованность начала разговора растворилась в этих улыбках, что шло только на пользу делу.
— Благодарю Вас, Александр Васильевич, — слегка наклонив голову, произнес генерал Лебедев и обратился к Иванову-Ринову. — Павел Павлович, как Вы считаете, не является ли все происходящее ловушкой, которую устроили нам большевики? Приведу пример. Они не только не оставляют Кунгур, несмотря на наше продвижение к Перми, но и подтянули туда два свежих пехотных полка, доведя, таким образом, численность кунгурской группы до дивизии. Они не могут не понимать, что наше продвижение на направлении главного удара по горнозаводской ветке, через какое-то время приведет к изоляции этих частей и возможности флангового удара по ним с последующим их охватом и окружением. Кроме того, нельзя исключить того варианта, при котором наша ударная группировка втягивается по горнозаводской ветке к Перми, а в это время большевики перебрасывают в Кунгур подкрепления и наносят удар во фланг или тыл Сибирской армии. Например, в направлении на Лысьву или Кормовище.
Эти варианты Вы учитываете?
Полковник некоторое время размышлял, после чего поднялся со стула и, подойдя к карте, начал проигрывать указанные варианты на ней.
— Обратите внимание на Кунгур, — начал он. — Большевики укрепляют город и это в их положении совершенно правильное решение. Сдача ими Кунгура будет означать, что наши войска сумеют занять линию Лысьва-Кунгур и образовать по ней сплошной фронт наступления, что будет означать для красных потерю Перми. Так как в этом случае мы получим возможность нанести фланговый удар по обороне города, что они, несомненно, понимают. Поэтому считаю, что увеличение частей большевиков в Кунгуре идет нам только на пользу, ибо отвлекает эти войска от направления нашего главного удара.
По поводу возможного удара большевиков нам в тыл или во фланг на Лысьву.
Во-первых. Хотя наступление на Кунгур и является вспомогательным ударом, мы всегда можем развернуть наши части таким образом, что возможная ударная группировка красных сама попадет под фланговые удары.
Во-вторых. По агентурным данным, которые подтверждают перебежчики и пленные, в городе осуществляются только оборонительные приготовления, хотя и в большом масштабе.
В-третьих, они в любой момент могут оставить Кунгур, и, видимо, так и сделают, после того как мы выйдем непосредственно к Перми. Иначе они действительно попадут в окружение.
Ответил я на Ваши вопросы, Дмитрий Антонович, или Вы не согласны с моими выводами?
После этих слов наступила довольно продолжительная пауза. Офицеры обдумывали услышанное. Молчание прервал генерал-майор Рябиков.
— Я согласен с Павлом Павловичем. Анализ данных агентурной разведки подтверждает его выводы.
— Что скажете Вы, Дмитрий Антонович? — Колчак обратился к Лебедеву.
— Согласен. Конфигурация фронта так же подтверждает выводы господина полковника, Александр Васильевич.
Верховный повернулся к генералу Гайде и спросил его мнение, тот ответил, что он в принципе согласен. После этих слов Колчак задал вопрос Рябикову, — Павел Федорович, как Вы считаете, с чем все-таки связано усиление оборонительной способности большевиков и откуда они перебросили подкрепления в столь короткий срок?
Главный разведчик Колчака ответил почти сразу.
— Александр Васильевич, здесь оказали влияние несколько факторов.
Во-первых. В Пермь назначен командующим обороной города большевик Сталин. Помните такого?
Колчак немного нахмурился, вспоминая, — Достаточно известная личность. Он и Троцкий руководили Красными в боях под Царицыным.
— Именно так, — продолжил генерал Рябиков. — Сталин неплохой организатор, близок к Ленину и Дзержинскому. По агентурным данным, он сумел навести в городе хоть какой-то порядок. Однако, как сообщают наши источники, этот порядок относительный.
Вы знаете, что в городе большое количество сочувствующих нам как офицеров, так и жителей. В настоящее время офицеры в Перми готовы к вооруженному восстанию против большевиков и ждут только нашего подхода к городу.
Во-вторых. Подкрепления, которые получают войска красных, — это, в основном, мобилизированные в Вятке и Вятской губернии, крестьяне и некоторое количество интеллигенции. Мобилизовал их Троцкий, который полностью запугал этих людей казнями родных и близких в случае невыполнения ими приказов или предательства. Поэтому, мобилизованные в Вятке дерутся до последней возможности, но сразу сдаются, попав в окружение и в отсутствие у них пути к отступлению. При этом никоим образом невозможно заставить их воевать на нашей стороне. Главный аргумент — возможность попадания в плен к Красным, что приведет к расстрелу заложников в Вятке и губернии.
Про саму Пермь и про подготовку города к обороне такие пленные практически ничего не знают и рассказать не могут, по той причине, что их в самом городе не расквартировывают, а сразу перебрасывают в район станции Комарихинской или Валежной, где они выгружаются и сразу отправляются для пополнения частей Красных. По моим данным большевики пытаются всеми силами задержать нас на подступах к городу именно по причине его неготовности к обороне.
По поводу же тех полков, которые были отправлены в Кунгур и тех, что постоянно контратакуют нас на направлении главного удара, могу уверенно сказать, что эти части прибыли в Пермь вместе со Сталиным и их очень мало. В противном случае, большевики не преминули бы бросить в бой все свои резервы, для того чтобы попытаться разбить наши войска. Во всяком случае, по моей информации, в Царицыне и до него Сталин действовал именно так. Отсутствие такого наступления, в данном случае может говорить только об отсутствии достаточных для этого сил. У меня все, Александр Васильевич.
Колчак молчал несколько минут, обдумывая все услышанное. Его очень беспокоил темп наступления на Пермь и то, что он замедлялся, было плохо.
Он захватил власть и стал Верховным Правителем только потому, что пообещал, что наведет порядок, громких и быстрых побед над большевиками. Пообещал и войскам и офицерам и, главное, теперь уже своему, Правительству и Кабинету министров. Это было всего лишь 18 ноября. С того момента прошел всего месяц и одна неделя.
Начали они прекрасно, точнее продолжили начатое, и Пермь, цель всей кампании, была уже рядом и тут эта заминка. Колчак прекрасно понимал, что он не может уже отступить от города. Пермь необходимо взять, во что бы то ни стало. Если он не успеет это сделать в ближайшее время, Красные оправятся, соберут силы и нанесут удар по его уставшим, обескровленным потерями войскам.
В этом случае ему придется отводить войска к Екатеринбургу и Челябинску и это притом, что он сознательно жертвовал Уфой, возле которой постепенно отступал Каппель, ради того чтобы взять Пермь, с ее запасами и стратегическим положением.
Невзятие Перми и потеря Уфы — это будет полный провал.
Хотя была еще надежда, что контрудар полков Каппеля под Уфой, который начался 20 декабря, позволит отбросить наступающих большевиков и удержать город.
В этом случае результатом его зимней кампании, скорее всего, станет его собственная смерть, ибо такого провала ему не простят и, скорее всего, сделают «козлом отпущения». Этого допустить было нельзя. Необходимо было ускорить темп наступления. Любыми средствами.
Подумав еще немного, Верховный правитель обратился к генерал-майору Лебедеву.
— Дмитрий Антонович, нам необходимо в самое короткое время усилить удар на главном направлении и увеличить темп наступления на Пермь по горнозаводской ветке. Необходимо срочно усилить ударную группировку. Какие меры мы можем для этого предпринять?
Лебедев раздумывал некоторое время. То, о чем сейчас говорил Колчак, было опасно.
Они и так, ради захвата Перми, оставили минимальное количество войск практически на всем протяжении Западного фронта. Небольшим исключением являлась только Уфа, в которую периодически подбрасывали пару свежих, вновь сформированных полков, для сдерживания наступления Красных.
Резервы, которые могли бы использоваться в данном случае, состояли из вновь сформированных или формируемых в Челябинске и Омске частей. Если предпринимать меры сейчас, то есть возможность сосредоточить на направлении главного удара еще пятнадцать-двадцать тысяч человек, но это будет практически все, что они могли собрать. Было о чем подумать.
— Александр Васильевич, мы можем перебросить подкрепления из Челябинска и Омска. Это составляет пятнадцать-двадцать тысяч штыков, однако в этом случае мы останемся практически без резервов. В том случае, если большевики нанесут нам контрудар, например со стороны Бугульмы и возьмут Уфу, мы окажемся в опасном положении.
В этом случае Красные получат возможность нанести удар на Оренбург по линии Уфа-Стерлитамак. Атаман Семенов и так отказывается подчиняться нашим указаниям, а в этом случае мы можем лишиться и войск атамана Дутова, который сейчас прикрывает правый фланг фронта. Я считаю, что подобная переброска сил слишком опасна для нас, но мы сможем перебросить указанные силы в течение недели — двух.
Колчак обратился к начальнику разведки.
— Павел Федорович, каково ваше мнение по этому вопросу? Вы согласны с Дмитрием Антоновичем?
— В принципе я с ним согласен. Однако необходимо учесть тот момент, что даже в случае занятия большевиками Уфы, дальнейшее их продвижение маловероятно. Это доказывают как последние события под Уфой, так и развитие всей осенне-зимней военной кампании. В настоящий момент генерал Войцеховский в центре и полковник Каппель на флангах прекрасно справляются с задачей сдерживания большевиков, хотя и медленно отступают. Даже заняв Уфу, большевики не будут иметь реальной возможности нанесения удара на Оренбург. Для этого у них нет сил. Все силы, которые они могли бы использовать на это сейчас идут в Пермь и на Юг Россию в район Донбасса, где для большевиков складывается достаточно сложная обстановка. Кроме того, захватив Уфу, они создадут хотя и эфемерную, но угрозу для войск атамана Семенова, что сделает того намного сговорчивее. Мы еще ни разу не наблюдали у большевиков хоть какого-то умения правильного стратегического и оперативного использования войск. Они всегда бьют только массой, что прекрасно иллюстрируют действия того же Каппеля, который уже в течение месяца отбивается от превосходящих сил противника. Отбивается надо признать успешно. Оставив Уфу, мы отведем защищающие город части в предгорья Урала, где они смогут наладить достаточно прочную оборону, для чего уже предпринимаются меры. Также при общем недостатке у большевиков зимнего обмундирования, в случае наступления и попыток прорвать оборону частей генерала Войцеховского, они просто поморозят своих солдат, что только увеличит их потери.
С другой стороны, если бы у Красных была бы в резерве ударная группировка, например, в районе Бугульмы, то неужели бы они не воспользовались бы этими войсками для скорейшего занятия Уфы и развития успеха. В этом случае они могли бы одновременно с занятием Уфы нанести параллельный удар по Оренбургу, что дало бы им спрямление линии фронта. По всем агентурным данным, большевики сейчас пытаются перебросить в Пермь подкрепления, достаточные для удержания города. И даже выдвинули лозунг: «Все на защиту Перми!», что только подтверждает мои слова. Пермь — ключ ко всей зимней кампании и я поддерживаю Вас, Александр Васильевич, в Вашем стремлении быстрее захватить город. Иначе его не взятие и возможная потеря Уфы самым негативным образом отразится на военной и политической обстановке как на всем протяжении нашего фронта, так и в тылу. Этого необходимо избежать, во что бы то ни стало. Считаю необходимым всевозможное усиление нашей активности на направлении главного удара для скорейшего занятия Перми. У меня все, Александр Васильевич.
Все время пока Рябиков говорил, генерал-майор Лебедев раздумывал над словами Верховного Правителя. Он обхватил голову руками и в задумчивости потирал пальцами лоб и виски. С этой стороны Начальник Генерального штаба проблему не рассматривал.
Ему было всего тридцать пять лет. Колчак поставил его на должность Начальника Генерального Штаба во многом потому, что здесь ему нужен был свой человек. Никакими другими талантами Дмитрий Анатольевич не отличался. Он участвовал в Русско-японской войне и после этого больше не воевал. Во время Первой Мировой он служил в аппарате Генштаба и был, хотя и исполнительным, но вполне заурядным служакой. Единственное чем он мог «гордиться» — это страсть к интригам и умение добиваться своего в «подковерной» борьбе. Ни по возрасту, ни тем более по опыту для такой должности
генерал Лебедев не подходил. Он не обладал самым важным для начальника Генштаба качеством, а именно умением квалифицированно проанализировать факторы влияющие на обстановку и интегрировать их в конкретные планы, сообразуясь с текущими ситуациями на линии фронта, чтобы безусловно добиться успеха и побед.
Однако как опытный «паркетный» генерал он прекрасно услышал и понял все, что хотел сказать Колчак. Возражения генерала Лебедева имели под собой вполне конкретную цель.
Он хотел перестраховаться. Теперь же, после того как высказался Рябиков, можно было согласиться с мнением Верховного Правителя, появилась возможность в случае каких-либо неудач снять с себя всю ответственность за них и переложить на Павла Федоровича.
— Ну что же, я согласен с доводами и немедленно после совещания отдам все необходимые распоряжения о срочной переброске как свежих частей и артиллерии, так и пополнения.
Колчак задумчиво покивал головой.
— Хорошо, Дмитрий Анатольевич, соберите все силы, которые возможно для взятия Перми. Считайте это приказом.
— Слушаюсь, Александр Васильевич! — Лебедев вскочил со стула.
Верховный успокаивающе махнул рукой и генерал сел на место.
— Генерал Гайда, Вы поняли, что Вам необходимо сделать? — Колчак обратился к новому командующему Сибирской армии. — Обстановка на фронте сложная. Вам необходимо будет как можно быстрее вникнуть в нее. Я жду от Вас скорейшего штурма и взятия Перми. Большевики находятся на последнем издыхании, их части ненадежны, несут большие потери, голодают и мерзнут. Я надеюсь, что Вы, стремительным продвижением принесет победу всему нашему делу.
Радола Гайда встал.
— Я все понял, Александр Васильевич. Я и вверенные мне войска оправдают Ваше доверие.
— Хорошо, генерал. Дмитрий Анатольевич, как начальник Генштаба, приложит все усилия для переброски войск на направление главного удара, — после этих слов Лебедев кивнул. — Павел Федорович поможет Вам с данными разведки, — Колчак сделал небольшую паузу и, дождавшись его кивка, продолжил. — В Перми есть законспирированная офицерская подпольная организация, которая передает нам данные о численности и состоянии частей Красных. Иногда они передают нам сведения об их дислокации и передвижении. В этом случае наши войска наносят в указанные точки мощные удары и пробивают бреши в обороне противника. Большевиков пока выручает только наличие мобильного резерва, который они используют для того, чтобы контратаками закрывать эти бреши. Однако, в тот момент, когда мы прижмем их к окраинам города, использовать эти резервы, если конечно они у них еще будут, большевики не смогут. Кроме этого, подойдя к Перми, мы дадим нашим сторонникам в городе сигнал, и они поднимут восстание в тылу Красных. Это очень сильно облегчит Вам прорыв обороны города и его занятие. Надеюсь, Вы понимаете, генерал Гайда, что эта информация не должна покинуть стен этого кабинета?
— Так точно, Александр Васильевич. Разрешите приступить к выполнению обязанностей командующего Сибирской армии?
— Приступайте, генерал, и да поможет Вам Бог! — Колчак повернулся к остальным офицерам. — Все свободны, господа офицеры. Прощу Вас приступить к выполнению Ваших обязанностей.
Когда офицеры вышли, Колчак подошел к столу и присел в кресло.
Ему было о чем подумать.
Во-первых. Очень беспокоили чехи. Им настолько надоело воевать, что они уже просто начали отказываться от боевых действий и отводить свои части в тыл. При генерале Гайде он не стал поднимать этот вопрос, однако от этого вопрос не переставал быть менее острым.
В период, пока Мировая война еще шла, чехам можно было объяснить, почему есть необходимость идти в атаку или держать оборону, теперь же после окончания Великой войны, эта возможность исчезла. Чехи просто не хотели воевать тогда, когда все уже прекратили, и откровенно не понимали, зачем им это нужно, да еще и в России. И в этом они были абсолютно правы. Вести о провозглашении независимой Чехословакии усилили желание вернуться в Европу. Теперь же они хотел только одного — домой. Падение боевого духа легионеров в Сибири не смог остановить даже генерал Милан Штефаник во время своей инспекционной проверки в ноябре-декабре 1918 года. Милан Штефаник был генералом французской армии, а также астрономом и политиком. Когда 14 октября 1918 года Чехословацкая народная Рада была провозглашена правительством Чехословакии, Штефаник стал министром обороны страны. Но даже его приезд ничего не изменил. Сначала Колчаку показалось, что за генералом стоят французы, но по факту оказалось, что основной его целью были переговоры о выводе Чехословацкого корпуса из России. Среди чехословацких частей
Начался разброд и шатание. Среди солдат и офицеров пошли разговоры о том, что необходимо прекращать боевые действия и собираться к магистрали, для того чтобы ехать с Урала на восток, к Байкалу. С командующим Чехословацким корпусом в России генералом Яном Сыровым отношения были очень сложные. Войска Чехословацкого корпуса, на начальном этапе являвшиеся главной ударной силой в борьбе с красной армией, уже фактически не подчинялись командованию Сибирской армии. Назначение Гайды было эдакой полумерой, которая была призвана сгладить противоречия. Что из этого получится, было не совсем понятно. В любом случае взятие Перми и дальнейшее продвижение на Архангельск для соединения с войсками союзников могло каким-то образом наладить отношения с генералом Сыровым.
Во-вторых. Не меньшее беспокойство вызывали и политики в Омске.
Адмирал Колчак, став Верховным Правителем России, не стал лучше разбираться в политике или политиках. Но у него всегда, как и практически у любого военного человека, да и не только военного, было предубеждение против политиков. Колчак видел имитацию бурной деятельности, но как человек, привыкший к порядку и дисциплине, не мог не замечать беспорядка, который творился в его правительстве. В данный момент это его не напрягало, но вызывало беспокойство. Как и у любого человека, который занялся новым для него делом, ничего в нем не понимает, но видит, что система дает сбои.
Александру Васильевичу было трудно судить о людях, которые стали его кабинетом министров.
Омское правительство было создано 18 ноября 1918 года в Омске, в основном из членов Совета министров бывшей Уфимской Директории, содействовавших перевороту Колчака или напрямую замешанных в нем. В основном в правительство входили «правые» — кадеты, монархисты, социал-демократы.
Премьер-министром стал Петр Васильевич Вологодский. Докладная записка «Состав совета министров», автором которой предположительно является Валериан Александрович Жардецкий, так описывает Петра Вологодского: «Он всегда был и есть сплошное препятствие, которое необходимо преодолевать изо дня в день, препятствие провинциализма, ограниченности, упорства и обидчивости. Долгие годы жизни в глубокой провинции в Томске, в мире мелких дел, интриг, сплетен, губернских попоек и карточной игры, в атмосфере духовной грубости, наивности и несложности, фатально определили его уровень. Это — пожилой провинциальный адвокат, малоразвитый, нерешительный, интеллектуально пошлый. В политической работе он склонен к самому неудовлетворительному виду компромисса, к легкомысленно-механическому компромиссу. В нем есть изрядное количество упорства и личной предубежденности. Круг его симпатий провинциален и мелок. К тому, что выше этого круга, он относится с подозрительностью и недоверчивостью уездного дельца. Долг государственности и сложный язык условностей государства для него темен и недоступен. Ход событий, в которых он не был созидателем, сделал ему довольно прочное внешнее положение. Его имя оказалось напето по телеграфу заграницу. В этом смысле его знают, не зная, иностранцы, для которых он — символ прогрессивной политики в противовес Михайлову. Вологодский в вопросах внутренней политики скорее доступен, чем опасен. Размышляя, он весьма склонен поддерживать идею сибирского большинства своих людей в Сомине. Во всех личных комбинациях по совету министров он будет фатально поддерживать самую неудовлетворительную и посредственную. Во всех вопросах, присутствующих в деле управления, он будет искать позиции, наиболее разбавленные и внутренне ничтожные, принимая свою ограниченность за дальновидность. Наоборот, в вопросах внешних, оказавшись, хотя бы на время предоставленным сам себе, он, по неразумению, может наделать большое зло. Неосторожная и неуклюжая болтовня его не раз в этой области создавала опасное положение». Эту докладную записку обнаружили эсеры при аресте Колчака. Затем она попала в руки большевиков.
С одной стороны правительство Вологодского обладало умеренностью и трезвостью взглядов большинства и несомненной демократичностью происхождения и социальных симпатий. В этом отношении Омское правительство отвечало требованиям времени, и первые его политические шаги, казалось, предвещали ему блестящее будущее. Но с другой стороны, основы политики правительства были продуманы довольно бегло. Журнал частного предварительного совещания касался лишь вопроса об отмене советских декретов, денационализации, восстановлении суда, запрещении Советов рабочих и крестьянских депутатов и все. Ничего кроме первых вступительных шагов правительство в Омске фактически не сделало. Коллегиальность власти, личные нелады членов правительства, их политическая незрелость и совершенная неопытность, а также крайняя степень бюрократизма и коррупция, создавали множество проблем. Самые важные вопросы принимались на Совете Верховного Правителя, который также возглавлял Вологодский. Петр Васильевич был болезнен и ленив по природе, поэтому половину своего рабочего времени он проводил в отпусках и развлечениях. Такое отношение премьера и постоянные склоки министров не могли не отразиться на результативности работы всего правительства в целом. Омское правительство постоянно сотрясали министерские кризисы, связанные с разоблачениями того или иного министра в коррупции. Часто происходили отставки одного или даже целых групп министров, что тоже не улучшало работу.
Колчак сам не знал и не понимал, что ему делать. Фактически он плыл по течению.
Дальше лозунга — «За Россию единую и неделимую!» — понимание Александра Васильевича не распространялось. Точно так же он совершенно не понимал, что же ему делать дальше в случае победы. Толковых же политических советников при адмирале не было, как не было и нормальной политической платформы.
В-третьих. Александра Васильевича немного беспокоило замедление темпов наступления на Пермь. В последнее время он иногда нервничал, кроме этого постоянно давал о себе знать и ревматизм. Во время второй Северной экспедиции он провалился с головой под лед. Когда Колчака вытащили, он был без сознания. Всю оставшуюся жизнь страдал чудовищными ревматическими болями. Их снимали морфием, а для того чтобы избавляться от внезапных приступов, у адмирала всегда был с собой кокаин. Поэтому по большей части адмирал находился в состоянии эйфории. Настроение было в основном приподнятое и благодушное. Состояние расслабленности, покоя, удовлетворения и безмятежности редко покидало Верховного Правителя. Он периодически о чем-то беспокоился, как например, сейчас, но обычно это чувство уходило после очередной инъекции.
Александр Васильевич Колчак, сам этого совершенно не понимая, в роли Верховного Правителя России и спасителя Отечества устраивал абсолютно всех. И свое правительство, и офицерский корпус, и союзников, и, по большому счету, большевиков. Адмирал Колчак прославился многим. В честь него названы два географических объекта. В 1901 году Эдуард Васильевич Толль увековечил имя Колчака, назвав его именем открытый экспедицией остров в Карском море и мыс. Александр Васильевич капитально обморозился на северах и спел в лицо расстреливавшим его большевикам, хороший романс «Гори, гори, моя звезда».
Кроме этих двух подвигов, еще он был славен вывезенным золотым запасом, титулом «правителя», который пригрел на «широкой адмиральской груди» уйму подонков. Эти люди и устроили за Уралом и в его окрестностях то, что потом назвали «колчаковщиной».
На спасителя Отечества Колчак не тянул. На отважного исследователя северных широт — тянул. На запутавшегося между офицерской честью, личными страданиями и потреблением кокаина солдата — тоже тянул. На заигравшегося во власть адмирала — вполне. Но вот на новую историко-политическую икону — никак.
Однако сам Александр Васильевич этого не осознавал, потому, как он не вникал глубоко в происходящее. Ему рассказывали, какой он прекрасный военачальник и правитель все его окружающие и он им верил. Это его вполне устраивало.
Тем не менее, какие-то смутные подозрения периодически бродили в его голове. Например, подозрения о том, что в его правительстве все не так хорошо как ему рассказывают. Мысль же, что темп наступления замедляется — стала уже просто навязчивой.
«Надо что-то еще предпринять, — думал он. — Вот только что?»
В голову ничего путного не приходило, кроме того, что необходимо самому съездить в Пермь и посмотреть на происходящее в городе.
«Надо туда кого-то послать», — решил, наконец, для себя адмирал. Он позвонил в колокольчик и вызвал к себе генерал-майора Рябикова, который пришел достаточно быстро.
— Дмитрий Антонович, — обратился к начальнику разведки адмирал. — Прошу Вас направить кого-нибудь в Пермь, для того чтобы проверить происходящее в городе.
— Слушаюсь, Александр Васильевич!
— Я думаю, что будет неплохо, если Вы, отправите в город также несколько террористических групп для осуществления актов террора и саботажа в тылу большевиков, — Колчак сделал паузу. — Дмитрий Антонович, меня очень беспокоит происходящее. Мы обязательно должны взять Пермь как можно быстрее. Прошу Вас, проследите за тем, чтобы генерал-майор Лебедев организовал переброску дополнительных частей и пополнений для взятия Перми в кратчайший срок и доложите мне.
— Я все понял, Александр Васильевич. Разрешите выполнять?
— Выполняйте. Можете быть свободны.
После того как Рябиков вышел, Колчак почувствовал, что сейчас его скрутит приступ боли. Он достал табакерку с кокаином.

Глава 19

24 декабря 1918 года. 
Горнозаводская ветка. Станция Чусовая — Екатеринбург. Санитарный поезд. 
Андрон Селиванов ехал в Екатеринбург.
21 декабря Селиванов был ранен в ногу в боях на Гороблагодатском тракте. Кости задеты не были, да и само ранение было не таким уж серьезным. По идее отправлять его в такой глубокий тыл никакого смысла не было. Однако Андрон переговорил с фельдшером и теперь ехал в тыл. Его отправили в госпиталь в Екатеринбург. У фельдшера остался, подаренный Троцким, браунинг.
«Хорошая мена, — думал солдат. — Зачем мне эта „офицерская штучка“? Совсем незачем. А вот подъехать поближе к дому не мешает».
Мысль грела лучше всякой печки.
Андрон лежал на полке и рассматривал проходящих мимо солдат. Неожиданно он узнал одного из проходящих.
— Здорово, Кузнецов, — крикнул Селиванов. Солдат остановился и начал осматриваться.
— Кондрат, я тут, — Андрон махнул рукой. Увидев Андрона, знакомец заулыбался и подошел к нему. У Кондрата не было левой руки.
Поздоровались. После этого Кондрат присел к Селиванову на койку. Разговорились.
Кондрат Кузнецов был солдатом старшего возраста и после ранения ехал домой. Сам он был из новониколаевских. Они с Андроном встречались еще в Петрограде в 1917 году.
Говорили долго. Давно не виделись, поэтому новостей было много и у одного и у второго.
Постепенно в их разговор включились и окружающие раненые. Один из них, совсем молодой солдатик, рассказал, что сегодня видел самого Колчака.
— Это ладно. Мы вот с Селивановым разговаривали с ним, еще в Питере. В 1917 году. Летом, — Кондрат повернулся к Андрону. — Помнишь?
— А то. Конечно, помню, Кондрат. Мы еще и с Керенским тогда говорили, — откликнулся Селиванов. Народ начал приставать, чтобы рассказали. Рассказывать стал Кузнецов, который по возрасту был старше Андрона. Ему шел сорок пятый год.
Было это 4 июля 1917 года.
В тот день прямо с утра к Керенскому явилась депутация уволенных старших возрастов, свыше сорока двух лет. Селиванов пошел к Керенскому вместе с депутацией на тот случай, если им разрешат подлить отпуск для уборки хлеба. В этом случае солдаты средних возрастов тоже собирались идти к председателю Временного Правительства за тем же самым. Вот Андрон и пошел.
Тогда Керенским были устроены периодические отпуска для полевых работ, но все это делалось довольно несистематически и вызывало неудовольствие солдат.
В то время уже стала особенно заметна тенденция ухода с фронта в армии и во флоте, особенно на Черноморском флоте. Уже после первой недели Революции у всех наблюдалось стремление все бросить и уехать домой по своим делам. Теперь же в период сбора хлеба — это стремление особенно обострилось.
Когда явилась депутация, Керенский заявил, что он не примет ее, так как у него нет времени. В ответ на это депутация заявила, что она не уйдет, пока военный и морской министр не даст положительного ответа относительно продления срока отпуска.

Тогда Керенский, который завтракал вместе с Колчаком, встал и вместе с присутствующими вышел в приемную и на лестницу, где находилось человек тридцать солдат старшего возраста.
Депутаты заявили, что хотя срок отпуска у них и вышел, но что у них как раз теперь начинается уборка хлеба, что работников в деревне нет, и что поэтому они просят продлить срок отпуска до окончания уборки, что иначе они не в состоянии будут убрать хлеб. Керенский сказал, что постановление относительно их возвращения есть постановление Совета Депутатов фронта, что он его утвердил и изменять его не может, не переговоривши с фронтовой организацией, так как продление их отпуска задерживает тех, которые ожидают своей очереди.
— Поэтому, — сказал Керенский, — я ни в каком случае не отменю распоряжения.
Это вызвало чрезвычайно энергичные протесты среди этих депутатов, которые начали говорить, что их зря берут на фронт, тогда как ведь хлеб тоже нужен для ведения войны. Один из них, это был как раз Кондрат Кузнецов, обратился к Керенскому с таким заявлением.
— Нас всего около сорока тысяч, а здесь, в Петрограде, имеется до ста тысяч бездельников, которые никуда не хотят итти. Вы нас посылаете на фронт, потому что мы люди старые, привыкшие к дисциплине, привыкшие исполнять приказания, а вот вместо нас вы послали бы части, которые находятся в Петрограде и которые ничего не делают. Между тем вы их не можете послать, так как они не хотят итти, и вы ничего не можете с ними сделать. От нас вы требуете этого, так как знаете, что мы привыкли исполнять приказания и будем их выполнять.
На это Керенский ничего толкового ответить не смог и неожиданно повернулся к Колчаку, который стоял позади него.
— Поговорите с ними, адмирал, — сказал Александр Федорович, а сам ушел.
Колчак остался. Так как был большой шум, раздавались протесты, он обратился к депутатам и сказал, что не может говорить со всеми сразу.
— Я вам не могу давать никаких обещаний, потому что я посторонний человек, но министр приказал мне переговорить с вами, и я буду говорить. Для этого вы выберите двух-трех человек, так как я не знаю, в чем заключается дело.
Тогда к нему вышел Кондрат Кузнецов, со всеми своими георгиевскими крестами и медалями. Кондрат, воевал еще на японской войне, теперь участвовал и в этой.
Вместе с Колчаком они пошли в приемную. С ними вошло еще трое солдат, которые молчали, пока Кузнецов подробно рассказывал об их трагическом положении.
— Нас тянут на фронт, — говорил депутат. — Не для того, чтобы мы воевали, а для того, чтобы поставить нас в тылу на пилку дров, на всякие интендантские работы. Мы не отказываемся ни от чего, но войдите же в наше положение.
Далее Кузнецов обрисовал картину положения дома, крайне печальную.
— Ваше Превосходительство, министр говорит нам, что мы должны выполнить наш долг, — продолжил рассказывать солдат. — Но мы свой долг выполнили: я веду вторую войну и воевал недаром, — имеются все знаки отличия. Теперь двое сыновей взяты на фронт, дома остались только жена и девочки. Хлеб удалось кое-как засеять, собирать же его некому, и в таком положении находятся почти все остальные. Мы просим дать нам возможность собрать хлеб, а затем мы снова можем вернуться на фронт. При настоящих порядках мы могли бы и не являться, и никто нас не потребовал бы, но мы привыкли к дисциплине и потому хотели действовать в законном порядке.
Колчак внимательно выслушал все, что ему рассказал солдат.
— Конечно, по моему мнению, вы могли бы быть уволены, но я дать такого разрешения не могу.
Тогда депутаты сказали, что хотели бы получать ответ от министра. Александр Васильевич пообещал им, что сделает все, что сможет. Он постарается повидать министра, чтобы выслушать от него тот или другой решительный ответ — положительный или отрицательный. После этого заявления, адмирал вызвал дежурный автомобиль и, взяв с собой Кондрата, поехал искать Керенского. Они ездили по всему Петрограду, но долго не могли найти министра. Наконец, случайно в одном из правительственных учреждений Колчаку сказали, что Керенский находится в квартире Терещенко на Дворцовой набережной. Именно там происходит заседание совета министров. Они проехал туда, явились в приемную вместе с этим Кузнецовым, и стали ждать конца заседания.
Когда заседание совета министров кончилось, и все начали выходить, Колчак с солдатом подошли к Керенскому.
Александр Васильевич задержал Александра Федоровича и обратился к нему.
— Вы приказали мне переговорить. Я переговорил, и мое мнение такое, что с точки зрения военной можно было бы разрешить продление отпуска, но, конечно, я не в курсе дела. Я приехал сюда специально для получения определенного ответа, так как депутация до сих пор сидит в морском министерстве и ждет от нас окончательного ответа.
Керенский на это совершенно определенно ответил.
— Нет, никаких, отсрочек, никаких отступлений от тех распоряжений, которые были сделаны, не будет.
В это время к ним подошли все министры и начали говорить с Кузнецовым, объясняя ему положение, но это уже не производило на солдата никакого впечатления. На том и разошлись.
Адмирал и солдат сели в автомобиль и вернулись к депутации.
Александр Васильевич обратился к солдатам и сказал, что видел министра и все правительство и что вопрос о продлении отпуска решен отрицательно.
— Я больше сделать ничего не могу, — так закончил свою речь адмирал.
Солдаты заявили, что с этим ответом они не могут вернуться к «своим» и потому пойдут, куда глаза глядят.
Тем дело и кончилось.
Раненые слушали внимательно, не перебивали рассказчика. Только иногда задавали уточняющие вопросы.
Когда Кондрат закончил свое повествование кто-то спросил.
— И куда ты-то пошел? Глаза куда глядели?
— Домой пошел, — ответил Кузнецов. — Только не дошел. Мобилизовали в Омске. Пришлось опять на фронт возвращаться. А ты, Андрон куда дошел-то?
— Я-то к «своим» вернулся и все рассказал. Отправили нас на фронт таки. А потом меня уже красные мобилизовали. Еле ушел от них.
Андрон начал рассказывать свою версию о том, как он оказался в армии Колчака.
Потом обсудили Александра Васильевича Колчака. Сошлись на том, что «барин он не плохой, но здесь ему не окиян, будь он окаян и даже не море». После чего разговор плавно перешел к семьям, женам, родителям, видам на урожай и всему тому, что действительно волнует крестьянина.